Обескрыленные

Он смотрит на небо. Небо, заволоченное тучами. Небо, серое, словно свинец, через тучи которого проглядывает она. Красная, как кровь, луна. Он видит, как по площадям Ариона разбросаны лазенисы. Они трясутся в страхе, закрывая руками головы, пока медленно, но верно, в их мир пробирается зараза, сталкивающая два мира. Его мир, мир отданный в его руки, сотканный в его колыбели, просто тонет под нашествием демонов, которым, в общем-то, все равно, какие страдания этот мир пережил. Он видит Азакиэля, который в последний раз пытается собрать оборону, видит Нинав, что целится Паркунасом в сторону луны, надеясь хоть кого-то убить до того, как смерть обрушится на Эльгасию. Он видит Тиона, который ищет только лишь его одного, чтобы сначала убедиться, что пока жив, обнять, успокоить, заглянуть в глаза в последний раз, чтобы потом исчезнуть в бесцельных попытках что-то спасти. С первой кровью лазениса симуляция растворяется, но Лауриэлю кажется, что он еще там. Время словно остановилось, и он переживает последний момент, когда рука Тиона падает с его плеча, и он уходит, чтобы умереть, как все остальные лазенисы. Лауриэль мотает головой из стороны в сторону, чувствуя, как его мягкие длинные волосы неприятно бьют по щекам. Во рту кисло, словно после лимонной муренги, а так даже не получается сглотнуть: ком встал поперек горла, не давая лазенису хоть как-то облегчить свою пытку. Он медленно поднимается с кресла, которое поставил здесь, кажется, симуляций пятьсот назад. Или, может, больше: он давно потерял им счет. Просто ноги начали подкашиваться каждый раз, когда он видел, что всем лазенисам приходит конец. И дело не в крыльях, не в Руфеоне, дело просто напросто в его неспособности найти вариант, где всех можно спасти. Даже нет, не всех. Хоть кого-то. Он чувствует, как ноги сами выносят его прочь, наверх, к свету. Он поднимается по ступеням только чтобы взглянуть на солнце, пробивающееся сквозь окна в зале, где собираются мечи лазенисов. Оно светит так же ярко, как и обычно — в Эльгасии никогда не бывает пасмурно, эдакий подарок от Руфеона своим любимцам, который он, почему-то, решил не забирать. Лауриэль быстро отводит взгляд от окон и направляет его вперед, чувствуя, как на его глазных яблоках неприятно уселась складка века. Он спит едва ли по четыре часа в день, каждую ночь думая о грядущем. О том, что он не спасет. Что не поможет. Что ему суждено провалится. Отвратительно. Он — первый лазенис. Он их предводитель и все, что он может это печально смотреть, как Куб дает ему один и тот же вариант. Разрушительный. Безнадежный. Лауриэль уже собирается уйти, спрятаться куда-нибудь в темноту, чтобы как умирающий зверь скрыться там от чужих глаз, как слышит раздающиеся тяжелые шаги и лязганье пластинок брони, что трутся друг об друга при любом движении. Он уже знает, кто это. У него талант всегда оказываться рядом и смотреть на него так, словно он выше Руфеона. Словно его руки сотворили весь мир. Словно он способен не только разрушать, но и созидать. Тион появляется в проходе и замирает, смотря на Лауриэля. Осознает, насколько неважно тот выглядит, пытается понять, насколько он в принципе может вторгнуться в его пространство и в два шага оказывается рядом, загораживая Лауриэлю все солнце. — Ты в порядке? — сильная рука ложится на спину и сразу становится теплее и легче. Тион реальный, не симуляция, и он смотрит на него все так же благоговейно. Хоть что-то Куб может передать так же, как и реальность. — Все нормально. Как обычно, — губы Лауэриля трогает легкая улыбка, но Тион умнее, чтобы знать, что он ему врет. И вместо того, чтобы высказать, чтобы отпрянуть, он притягивает его к себе ближе, отчего один лазенис оказывается прижат к другому. И ведь ему тепло даже сквозь его тяжелую броню. Ему тепло лишь оттого, что Тион, родившийся без крыльев, никогда их не знавший, заставляет Лауриэля трепетать больше, чем когда за его спиной все еще был руфеонов щедрый подарок. Только чего стоит этот божественный дар, когда вместо него есть дар куда более простой, более приземленный. И это человек, способный унять его тревоги, его боли, его страдания только тем, что в пустой комнате он находит себя в его руках.