Вечность

Каждое прикосновение можно было сравнить с созданием скульптуры — одно неверное движение и всё будет испорчено. Но в отличие от той же скульптуры, которая только находиться в процессе создания, человеческие отношения может быть не так просто исправить. Поэтому Эндрю и Жан прикасались к друг другу аккуратно, нежно и со всем возможным вниманием, удаляемым партнёру. Чаще всего они не совершали широких жестов. Редко обнимались и, конечно же, не прыгали друг другу на спины. Эндрю и Жан держались друг за друга мизинцами и только кончиками пальцев касались кожи. В их отношениях было столько трепета, что иногда они казались нереальными. Что если надавить чуть сильнее, то действительность выйдет наружу мрачными красками из порванного холста иллюзии всего того, что у них было. Жан любил рисовать или лепить Эндрю. Он был абсолютно доволен статичной неподвижностью своего партнёра, которая помогала сделать работу идеальной. Когда Эндрю замирал, то мир приобретал чудесную двойственность: всё одновременно замирало и наполнялось невероятной энергией. Часто получалось что-то не похожее на Эндрю. Он был музой Жана и знания того, кто был прообразом между ними двумя, было более чем достаточно. Мнение окружающих не волновало Эндрю и с каждым днём Жан всё больше проникался этим и понимал поведение парня, потому что считал, что в большинстве случаев раздражающие люди не заслуживают и вздоха, не то, что полноценной дискуссии. Они любили друг друга, учитывая известные травмы, полученные в юном возрасте. Теперь Эндрю и Жан старше и лучше справляются с невзгодами, кошмарами и редкими случаями фантомных прикосновений. Справлялись с ними вместе, даже без физического присутствия всегда находясь рядом. Эндрю нравились картины Жана, но сам он не пылал страстью к масляным краском и холсту. Ему нравился объём, и он наслаждался текстурой скульптур, которые создавал. Они жили в небольшой квартирке, где желание назвать её мастерской возникало чаще, чем домом, но в их представлении это было одно и тоже. Жан и Эндрю посвятили себя искусству и друг другу, и больше в мире творцов ничего не было. Было две больших комнаты для проектов и спальня с кухней и уборной. Практически все деньги уходили на материалы, а маленькие незавершённые или просто слишком личные работы были разбросаны по пространству в хаотичном порядке. Стол существовал только для того, чтобы вырезать на нём тонкие детали под хорошим светом из окна месте. Они ели на полу. Но у них был доход. Люди находили очаровательными скульптуры Эндрю и Жана и с готовностью отдавали свои деньги. На их уровне известности проблемой было скорее отсутствие вдохновения, чем жизнь на грани смерти. Картины Жан соглашался продать только доверенным людям, так как всегда вкладывал в них слишком много. Циничная копия Эндрю не упускала шанс упрекнуть его этим, воняя спиртом из лечебницы на всю квартиру. — Зачем тогда делать так много, если не собираешься получить за это ни монеты? Пустая трата времени, — вздыхал Аарон, когда у него получалось выбраться с работы и заглянуть к ним. — Зачем ты лечишь столько людей, если они всё равно умрут? Пустая трата времени, — следом отвечал Эндрю, потому что полностью осознавал, сколько эти картины значили для Жана. Да, у них не возникало возражений против того, что картины стали занимать столько места, что стали заменять стены, заслоняя пожелтевшую белизну до степени почти абсолютного отсутствия. Эндрю это нравилось. Таким образом, его единственная полноценная работа скрывалась среди небольших шедевров Жана. Эндрю долго не мог понять собственные чувства, которые были неудовлетворительной смесью тягучего наслаждения созданием скульптуры и туманной осторожностью, что это не то, это не так, это неправильно-неправильно-неправильно. А потом Эндрю поймал себя на том, что пристально смотрит вот уже несколько минут не на длинные пальцы Жана, как обычно, а на старую кисточку в его руке и понял, что в нём возникло желание рисовать эти неприятными на ощупь красками по холсту. Эндрю оглядел деревянный пол в поисках неудачного, по мнению Жана, наброска, чтобы черкнуть маленькую фигурку и унять порыв. Он уже было присел, когда его накрыла тень. — Что ты делаешь? — Хочу порисовать, — неохотно признал Эндрю, взял бумагу и встал, наконец посмотрев в серые глаза. Всегда это ощущалось каким-то новым опытом, сколько бы он не тонул в сером омуте глаз возлюбленного. Они очаровывали Эндрю каждый раз, но именно сегодня он понял, какой образ терзал его навязчивым желанием. Жан. Этот прекрасный француз, который нарисовал его столько раз, что Эндрю захотелось почувствовать то же самое, понять, почему Жан не мог остановиться уже на второй картине и сказать: «Достаточно». Осознав свои эмоции, Эндрю быстро начал оглядывать их квартиру, случайно игнорируя парня напротив, из-за нахлынувшего вдохновения. Давно он не испытывал такого. Нельзя медлить, это может быть его единственный шанс. Табурет в углу, на который они обычно ставили тарелки пока ели, чуть ли не светился в глазах Эндрю в тот момент, а после вернув немного сознание он всё-таки обратил внимание на Жана. Жан. Никаких сомнений — Эндрю должен нарисовать именно его и ничто больше. Эндрю протянул руки, нетерпеливо дождался пока её возьмёт чужая ладонь, коротко сжав, потому что он остро нуждался в контакте, чтобы не зайти слишком далеко на поводу вдохновения. Эндрю посадил Жана на табурет и только потом начал собирать в кучу нужные материалы. Когда всё было перед Эндрю, он понял, что свет ужасный, но не собирался что-то менять. «Так и нужно. Это необходимо,» — твердило что-то внутри него, когда Эндрю выбирал с какого цвета начнёт. Картина точно не будет в реализме. Не смотря на всё, чем он являлся, это не было его жанром. Эндрю хотел больше цвета. Поэтому взял оранжевый и начал пальцами наносит краску на старый набросок, презрительно взглянув на кисточки. Он обойдется без них. Жан тем временем, поражённый внезапным преображением возлюбленного, застыл и не двигался, пока не обратил внимание на то, на чём Эндрю собирается рисовать. На периферии Эндрю заметил, как лицо Жана исказилось в недовольстве и он, несмотря на тихие звуки недовольства со стороны будущего художника, встал, вернувшись с холстом и мольбертом. Жан вздохнул, понимая, что выбранное место не самое лучше, но потом посмотрел в горящие глаза Эндрю и не высказал возражений. — Твоя первая картина не будет написана на каком-то грязном куске использованной бумаги, — проворчал он, очаровательно картавя на пути к табурету. Было нелепо, что Эндрю меньше холста на подставке, но такова его жизнь и он давно с этим смирился. Эндрю посмотрел на Жана, на краски перед ним и выдохнул. Да, теперь всё на месте. Медленно с каждым касанием пальцев изображение начало обретать формы, пока Жан терпеливо не двигался, всё ещё удивлённый тем, что Эндрю захотел написать картину. Ему пришлось отложить собственную работу, потому что возлюбленный выдёргивал его из творческого процесса, чтобы продолжить рисовать и это раздражало, так что Жан решил сделать небольшую паузу — заказчик может подождать, пока на глазах художника происходит чудо. День за днём Эндрю старательно работал месяц до того момента, как понял, что с него хватит, он больше не хочет этим заниматься, и соскучился по созданию скульптур. Тогда Эндрю вытер краску об одежду подошёл к Жану и поцеловал его, выражая благодарность за предоставленное терпение и поддержку. Он ожидал, что о его маленьком эксперименте больше никто не вспомнит и не заговорит. Жан хотел сделал всё официально и предлагал Эндрю различные варианты рам на выбор. Парень только фыркал на это усердие: — Жан, ты должен понимать, что если мы не убираем твои картины в рамы, то мою попытку в живопись даже не стоит считать достойной. Жан возмутился, купил тонкую темную рамку из дерева и поставил её на видном для них месте. И теперь эта картина всегда ненавязчиво напоминала о своём существовании, когда они садились есть в том углу на полу. Это выглядело несколько сюрреалистично, честно говоря. Хорошо, что о своеобразной кухне не знал даже Аарон. Когда они были возле картины Эндрю, не существовало ничего больше. Только они двое. Как и задолго до этого, как и вечность после.