Дурное знамение

Согласно древним преданиям, самой первой религией была вера в сверхъественную силу природы. Людьми правил первобытный ужас перед ликом Самой Жизни — приходящие зимы, выжигающие холодом все живое, а затем сменяемые бесплодными летами, быстро давали понять, что пустая ладонь намного страшнее кулака. Мать-природа безжалостна — её не разжалобить детскими слезами, не умиловстивить кровью врагов, не напугать иссхошими от голода телами, покрывающими землю сплошь, словно муравьи. Земля — кормилица, дарующая и отбирающая право существовать, а Море... Что ж, Море – это старшая сестра, не питающая напрасной жалости, отдающая подачки только ради собственного веселья: как госпожа, кидающая обглоданные кости собакам. И люди помнили об этом, принимая любые горести судьбы как расплату: называли женскими именами корабли, обходили ласковым словом ураганы, волны и моря... Пока тщеславные моряки не начали роптать на тех, кто дает им жизнь, вылив всю свою немощную злобу в дурацкой присказке — баба на корабле к беде. Впрочем, в чем-то эти остолопы были правы: твое прибытие на острова и правда было дурным знамением. За горизонтом показался маленький островок с блестящими на солнце скалами, который вновь приветствовал свою гостью. Если сильно прищуриться и отдаться воле фантазии, можно было разглядеть знакомую фигуру, стоящую в дверном проъёме — стоит только дорисовать детали к смутному красному пятну чуть выше земли. Видимо, тебя и правда заждались, раз вышли встречать. Камни блестели в солнечных лучах, напоминая о своей природе: базальт – порождение вулкана, гнев огня, охладевший от времени. Крепкая порода: материал для храмов, святилищ, саркофагов. Бессмертие, вечная жизнь. А ещё стабильность, спокойствие, душевное равновесие... В общем, что только не наплетут торговцы на рынках, лишь бы впарить мелкий кусок чего-то непонятного по цене золота. Нет, ты четко знаешь, что единственный камень, имеющий хоть какую-то силу – это тот, на котором стоит пристань. Именно вид берега заставлял сгрести оставшуюся волю в кулак и вырваться из власти стихии, что в особо лютые шторма становилась поистине кошмарной. Впрочем, на этом архипелаге слова обретали особую силу, особенно те, что про ужасы: после заката лиричные метафоры сменялись вполне реальными (и ощутимыми!) острыми зубами за спиной. Неудивительно, что вид местных скалы действовал как магнит. Хотя, кто знает, может местная суша и правда есть магический минерал, просто обросший грязью. Однако резкие приливы бодрости вызывали не только родные камни: как только взгляд смог уловлить очертания знакомого лица, рука сама потянулась прибавить скорости. Хотелось уже поскорее сойти с осточертелой палубы и коснутся ногами поверхности, не меняющей положение от качки. Тем более, легко чувствовать себя желанной гостьей, когда тебя так терпеливо ждут. По крайней мере, Коллекционерка не двигалась, полностью замерев, как восковая статуя, пока ты не подошла вплотную. – Принесла? Формальные любезности тебя никогда не радовали: лишние разговоры при деле, что портовому грузчику учебник по этикету. Рука в склизкой от чешуи перчатке протягивает роскошное, почти нереальное ожерлье, но ни этот контраст, ни мерзковатый рыбный запах, который, казалось, впитали даже драгоценные камни, не смущают отшельницу — она принимает дар. Впрочем, уместно ли ее так называть? Кажется, она не очень-то страдает от изоляции. Её жизнь не носит на себе отпечаток отчуждения, наоборот, есть в ней что-то благородное и притягательное. Наверно потому, что сама Хранительница Базальтового острова была до дурноты стойкой и непоколебимой, как маяк в шторм. Едва ли её могло смутить отсутствие общества. Она никогда не выглядела сбитой с толку или застанной в расплох. Никогда ни на что не жаловалась и не испытывала усталости. Никогда не морщилась от острого запаха тины и рыбьих потрохов — казалось, ей было безразлично абсолютно все, кроме её цели. Хотя, насчет последнего: может, она просто не чувствовала вкусов и запахов? Сама же говорила, что за все нужно платить. С учетом, сколько таинственной силы течет в ее жилах... — Не было проблем? Ты пожимаешь плечами, мол, как сказать — пара головастиков-переростков пытались тебя сожрать, а плод любви миноги и бородавчатки пробил дыру в корабле, из-за которой на тебя укоризненно смотрела Корабельных дел мастерка, но в целом ничего серьезного. Только торгаш из Солей отказался отдавать честно заработанные гроши, заявив, что рыба, провалявшаяся на борту 4 часа, стухла. Да-да, как будто тебе уже нюх от плаванья отшибло. И мозги за одно. Старый мудак. Она усмехается — то ли читает мысли, то ли все понимает по лицу. — Мы далеко продвинулись в поисках, — её глубокий голос разрезает шум волн, бьющихся о камни. — Скоро мы сможем собрать все реликвии. И что? Погрузить весь мир во тьму? Утопить к херам эти пропитанные грязью острова? Глубиной души ты чувствуешь значимость своих действий, но это не слишком удобно — и ты принимаешь для себя иллюзию того, что тебе просто интересно плавать, выполняя поручения, и выуживать очередную диковинку. Любопытство сгубило кошку, но позже она воскресла, а человек, ненасытное существо, мало того, что никогда не удволетворит интерес, так еще и спалит к чертям собачим какой-нибудь городишко в своей мании. Ты всего лишь маленькая человечка, не понимающая, во что ввязалась, воображающая, что это ещё одно забавное задание, а потому и носишься туда-сюда как глупенькая-глупенькая скумбрия с цветным зеленым бочком. Так думают все мало-мальски осведомленные люди вроде Смотрительницы маяка, зачем тебе их разубеждать? Можно же просто опиратся на перила с облезшей краской, и прижимать голову, согреваемую солнцем, к рукам. Можно смотреть, как трепещут кудри – иссиня-черные, как аспидные твари из самых дальних глубин – в бризе, окаймлённые нитями седины. Ты будто слышишь грохот бурлящих волн в адский шторм, грозящийся тебя убить, но как бы те не были неукротимы, кажется, что именно в это время море настоящее. Дикое, буйное и живое. И она, загадочная жрица базальта, тоже живая. И соль в воздухе, и расходящаяся вихрями трава под ногами, и сама Коллекционерка — все вокруг располагает к себе, позволяя думать ни о чем, одновременно обволакивая своим разумом всё и вся. Тебе кажется, что ты засыпаешь: перестаешь чувствовать время и проваливаешься куда-то в себя. Такова рыбачья доля — ночевать где придется. Иногда в доках, стоя, опираясь на гнилые доски, иногда в каюте пришвартованного судна, покачиваясь на волнах. Хотя и везение все же не обходит стороной. По крайней мере, засыпать в хоть какой-то кровати на суше удается чаще, чем прямо в море с надеждой, что конкретно этот сладкий сон не станет последним. Но лучше от этого не становится. Ты видишь сны о плаваньи, где мелькают знакомые обрывки фраз и маршруты, но чтобы ни происходило, итог один: море забирает тебя, погребая под толщей воды. Воздух вырывается из твоей глотки, утекая на свет, и ты ждешь, когда тебя окончательно утянет на дно. Но этого не происходит: ты замираешь в глубине, а вокруг всплывают десятки, сотни кораблей, чьи матросы смотрят на тебя пустыми глазницами. В ужасе просыпаясь под рассвет, ты обтираешь сморщенные от влаги пальцы и ждешь, пока сердце остановит свой бег, чтобы вновь взойти на борт корабля и уплыть за морскими тварями как ни в чем ни бывало. Все возвращается на свои места. И если на следующий день ты бросаешь сети вслепую, боясь увидеть на дне отблеск крыши своего же корабля, крыш десятков одинаковых судов, ждущих, когда же ты снова к ним вернешься, ты никогда в этом не признаешься. Оно не вернётся. Просто не думай и оно не вернётся. Но бывают и другие сны, как недавний. Океан был равнодушен и тих, как гигант из детской сказки, знающий, что он и так сильнее всех, а потому беззлобный. Рядом не было твоего борта, да и вообще хоть чего-то знакомого, даже собственных рук. Только необъятная синева теплых вод. Но ты и не пыталась осмотреть себя – это было ненужно. Мимо проплывали серые тела, усыпанные плавниками. Грандиозных, незнакомых тебе величиной, размеров. Их длинные рты, гладкая кожа и множество глаз придавали... Их вид придавал им особую безмятежность, как будто все, что заставляло жизнь на Земле кусать, рвать, убегать, изнывать и ненавидеть было им чуждым. Их действия не были продиктованы эмоциями: они рождали на свет таких же, поглощали блестящие косяки мелких рыб, уступали друг к другу в круговороте жизни и смерти, но... это все было так правильно. Ничего лишнего – аскетизм природной натуры. Всех поглотит Жизнь. Всех породит Жизнь. Нет смысла бежать, вы единая цепь. И это великое знание, понимание сокровенной истины, пронизывало все вокруг: каждое движение, каждый изгиб древних, существовавших миллионы лет назад тел. Ты чувствовала себя так, будто ты дома, как будто ты там, где должна быть. Пожалуй, впервые за последние месяцы ты почувствовала укол печали, очнувшись от странного видения в тесной кровати из четырех досок, хотя перед тобой только что был весь первозданный океан. В голове всплывает образ того островка, с которого ты уплыла, переночевав — ничего особенного, не считая сна. Но эта мысль все равно бьёт в мозг как озарение. Или геморрагический приступ. Отвлекшись, ты вспоминаешь другие места. Другие лица. Строгие и укоряющие, непроницаемые и довольные, изможденные и счастливые, полные надежды, слез, мечт, разочарований, любви к своему делу и миру. Ты соврешь, если скажешь, что тебе их не жаль. Ты точно будешь скучать по бойкому голосу странствующей торговки, по меланхоличной улыбке ученой и сияющему взгляду строительницы. Воспоминания настигают тебя везде, куда бы ты не зашла в коридорах своей памяти — доки, рыбный рынок, научная станция, маленькие островки с кричащими чайками, пристани... Что их всех ждет? Медленно зачахнуть в этой душной, скуднеющей водяной пустоши? Бежать все дальше и дальше в надежде найти мифическую лучшую жизнь? Или бесславно умереть, уйдя на дно, как тот малец, чью пряжку от ремня ты даже не смогла довезти до изъеденного потерей отца? Может, так будет даже лучше?... Это не тебе решать. Молчи. Молчи. Молчи. Ты чувствуешь, как твоей руки касаются. Коллекционерка смотрит все также строго, но строгость эта не стоит и выеденного яйца — это не естественная черта, а вынужденность тащить на себе тяготу прошлого, как идеальная выправка у бывшего военного. Её взгляд что-то ищет в твоем лице. — Ты... — она колеблется, — Я никогда не замечала чтобы местные были жестоки, — её пальцы дергаются, будто она заносит их над клавишами и думает, начать игру или все же не трогать инструмент, — но я не отрицаю, что лишения могли озлобить их... К тому же, я никогда не претендовала на роль всезнающего ока. Они что-то сделали с тобой? Ты недоуменно смотришь, а после, вспомнив, что не весь мир так приветлив, как этот маленький архипелаг днем, качаешь головой. – Хорошо, – отвечает она с задержкой и выпрямляется. Ты только сейчас заметила, что она стояла все это время наклонившись, чтобы получше разглядеть твое лицо. Что ты знаешь о ней? О её жёсткой осанке и глубоких глазах? Сколько бы ты ни пробыла на Базальтовом острове, тебе так и не удалось зайти достаточно глубоко внутрь её обители, чтобы вторгнутся, раскурочить, присвоить фрагменты чужого прошлого, следы которых отпечаны на всем, к чему она прикасалась в этом доме. Каждая кружка, ложка, платок, трещина в рассохшейся доске – всё есть слепок незнакомой судьбы. Но когда ты вглядываешься внутрь проема, перед глазами встает смутное пятно: не то фантазия, рождённая мозгом от скуки, не то попытки дорисовать мельком увиденное. Старая рамка с фотографией. Под пятóк низких фигур, меньше – высоких. Семья. Большая семья. Жизни, не оставившие после себя ничего, кроме изъеденного временем снимка. После экспедиции в Звёздную бухту, обнаружив уцелевшие записи, а после и пообщавшись с долгожителями окрестности, ты смогла собрать воедино хронологию событий: серия внезапных затоплений прошлась по архипелагу в прошлой половине века. Бывшие курорты пришли в упадок, поселения были разрушены. Учитывая любовь здешних жителей селиться поближе к берегу... видимо, их просто стерло с лица земли. Ты не выдерживаешь печальных мыслей и бросаешь украдкой взгляд на обрамленное тьмой лицо, слушая ровный тон и не понимая ни слова. Ты представляешь её молодой, маленькой по меркам ныне прожитой жизни, не то девочкой, не то юницей, но с теми же пронзительными глазами, посреди обглоданного морем острова. Шум в доме одинокой дочери умер, оставив её сиротой. Всю жизнь она прожила среди полчищ рук и ног, бегавших на кухню наперегонки за свежим хлебом, и голосов, властно прикрикивающих на немытые, хватающие еду пальцы. Где чаек был веселый гул, клокочущих над рыбой, поныне гроб стоит пустой, и нечего в него вложить. Но это не заставило её слепо и яро ненавидеть море, как ненавидят убийцу-человека. Она словно охотница признала право сильнейшего за зверем, которого не смогла и не сможет никогда одолеть. Это не наказание, не проверка на прочность – бросок костей на заранее неизвестную ставку. Никто не виноват, что она оказалась слишком высокой. Хранительница продолжает речь. Её слова не похожи на надменную проповедь, какую можно найти в стенах, пропахших затхлостью ладана и надменностью горелого воска. Те слова оседают горечью и напрасным доверием к ведущим стадо, кто, возомнив себя выше других, постепенно переходит с травы на мясо. В них дружелюбие стекляных глаз мэра, чьи слова жуются картоном и старым клеем. Городку не выжить без твоей помощи, нам нужен новый рыбак. Мы надеемся на тебя. Что со старым? О, да нам плевать, неважно, главное что ты сейчас здесь.Чем вы питаетесь, когда тебя забирает зов дали, когда месяцами ты обплываешь Солей? Почему местные не плюют тебе в лицо, выговаривая за отсутствие улова, кормящего весь город, а улыбаются как приятельнице, заглянувшей по воле случая в город детства? Почему не был брошен жеребий, выбирающий среди местных агнеца-жертву, намного ли лучше ждать из неведомых далей случайного моряка? Откуда уверенность, что кто-то вообще прибудет сюда и сможет добраться, не разбившись об утёсы? Что тянет тебя в море? Что заставляет тебя вновь и вновь плыть на встречу смерти, как окунь на крючок удочки? Почему воздух ночью пахнет смертью? Почему в горле плещутся кровь и вода? Почему ты не смотришься в зеркала, просыпаясь посреди ночи? Тебе быстро дурнеет, и ты концентрируешься на заземляющем голосе. Тревога отступает. Она говорит о будущем, о незнакомом мире. Между строк – о погибели. Не потому, что скрывает, а потому, что это ясно как день. Она говорит о неизведанных, неосязаемых материях, о том, что не можешь осмыслить. О том что нельзя осмыслить. Её речь течёт не словами, для них нет нужного языка, это Знание, сокрытое в том, как дрожит воздух от каждого её звука, как её песнь зовом устремляется в океан, чтобы найти в нём Неописуемость — не Его, не Её, не Их, о мертвый убитый несуществующий бог как ущербен людской язык. Неописуемость слышит сквозь сон и внемлет слову своей пророчицы, потому что нет Неописуемости и посланницы, все едино, все предрешено. Звезды. Маяк. Страж. Цикл. Ты знаешь, что риск велик. Последователи, появлявшиеся в течении долгих лет, не сумели выдержать Знания, тела их в истрёпанных мантиях превратились в ничто. Но, успев коснутся Неописуемости, они избавили себя от участи разложиться так, как делает это всё живое, и превратились в нечто чуждое этому миру, целостнось которого держит лишь пугающий, нечеловеческий Голод. Они живое — или не слишком живое — доказательство существования того, что лежит за Гранью. Мир иных законов и правил, другой сущности. Ты не ждёшь для себя иного финала потому, что всё вокруг стремится назвать тебя Избранной. Это ложное понятие. В тебе нет ничего уникального. Ты не была рождена для высшей цели, как и сотни твоих предшественников, заброшенных случайностью на архипелаг. Вся надежда была лишь в глазах смотрящей: что-то в тебе взметнуло блеск на дне глаз Коллекционерки при вашем знакомстве. На долю секунды, не больше. Но чем чаще ты появляешься на Базальтовых островах, тем ярче и дольше вспыхивают в её очах принятие, понимание, доверие, интерес. Можно называть как угодно, но факт остаётся фактом: она видит в тебе личность, достойную объяснений и раскрытых планов. Как там, margaritas ante porcos? Ты сама не заметила, как потеряла способность остановится – желание увидеть новую, неизвестную раннее степень блеска в чужих зрачках подстёгивает увеличить прогресс. Хотя чем дальше ты заходишь, тем больше теряешь рассудок. Веселый тон мэра. Почему ты не можешь вспомнить, о том как он моргал? Кожа и волосы, выглядящие как чучело с набивкой из ваты. Море пощадило тебя, насытившись прошлым рыбаком. Смотрительница Маяка. Старый мэр. Уродливая рыба, шепчущая какая ты жалкая, раз вздыхаешь по той, что ведёт тебя к алтарю для заклания, что ты только и можешь, что бегать от реальности, зарываясь в свои фантазии, и как ты думаешь, по тебе будут скучать, когда ты первая умрешь, узрев Начало и Конец? "Спасибо", "Ничего страшного, видимо, такова его воля", "Приходи ещё со свежим уловом", "Выпусти меня", "Прости, отец". Барахтаясь в мутной воде, ты лишь быстрее теряешь силы, вздымая вверх вязкие клубья. В тот момент, когда ты впервые очнулась в Больших солях, ты уже была обречена. Ты больше не отделима от Архипелага, как нельзя разорвать связь между сердцем и мозгом, между шеей и телом, между рукой и плечом, между сознанием и глазами паразита, выросшего на стенке желудка. Паника. Книга. Туман. Тебе не вырваться. Зачем тогда быть пешкой, если можно стать ферзём по другую сторону доски? Тем более, когда в тебе признают человека, а не предмет (верно?). Ты смотришь на Коллекционерку. Ты, тело без имени. Роль. Ответы на все вопросы уже давно были даны, когда ты впервые увидела её, почувствовала силу Моря на кончиках её пальцев. Просто не хотелось признавать. Никто не любит... импульсивных особ. Улыбаясь тому, как солнце щекотит её волосы, ты не можешь промолчать. Так, скорее чтобы убедиться: – А когда... Всё случится, – ты неловко запинаешься. Как долго ты собираешься отмалчиваться, глупое безжаберное? — Что с нами будет? — Начало есть Конец, а Конец есть Начало, — говорит она. — Наши бренные оболочки примитивны, а потому их восприятие не может охватить и половину от всех проявлений материи. Скорее всего, человеческие тела просто не выдержат изменение формации мира на каком-то этапе. Я всегда хотела разделить эти минуты торжества с кем-то, кто способен оценить их по достоинству, понять превосходство прихода новой Эры над ценной собственной жизни. Увидеть в них нечто большее, чем просто... — она думает пару секунд, перебирая варианты, пока не решает сказать прямо, — смерть. С тобой. После непродолжительной беседы ты уходишь. Отправляешься за очередной побрякушкой, очередным бесценным сокровищем, достойным лишь древних кровожадных богинь и одной-единственной человеской души. Однако, как бы дорого оно тебе не далось, ты понимаешь, что Хранительница острова никогда не станет носить его на себе — напрасная охота. Но, может, если ты достанешь у Антиквара те добротные наручные часы с широким темным ремешком и увесистым циферблатом, она примет добытое непосильным трудом подношение? Ты отправлялась на схватку с монстрами океана, а впереди тебя ждала неминуемая смерть. Весело насвистывая под нос, ты поднялась на палубу, находясь в лучшем расположении духа за всю жизнь. Тебя ждёт отличная неделька. Правда, надо будет завернуть сначала на Большую соль, сбагрить Торговцу ту рыбу из трюма: советы по отношениям у неё полнейшее дерьмо.