Щенячьи глаза

***

Больше всего в Сынмине Чанбин любит его щенячьи глаза. Каким бы красивым, взрослым и серьезным он сейчас ни казался, спустя столько времени от начала их знакомства, глаза Сынмина все ещё щенячьи. И он все такой же, каким был в восемнадцать — все так же забавно шутит, громко смеется, валится на Чанбина всем весом, забывая, что больше уже не такой легкий, и Чанбин больше не может с легкостью его поднять. И сколько бы вызывающе сексуальной или подчеркнуто строгой одежды на Сынмина не надели, сколько бы яркого или наоборот нюдового спокойного макияжа не нанесли, когда все лишнее снимается и стирается, - остаются только его глаза. Щенячьи. — Что больше всего во мне ты любишь? — спрашивает Чанбин, утыкаясь Сынмину носом между голых, влажных от пота лопаток. Он гладит Сынмина по бокам, по призывно выгибающейся заднице, заставляя того тихо вздыхать и вздрагивать. — Ты надежный. Я верю каждому твоему слову и никогда не сомневаюсь в тебе. Ты верный. Ты умеешь выслушать и одинаково хорош и когда орешь, вправляя мозги, и когда молча сидишь рядом и держишь за руку. Ты не боишься моих срывов и стоически сносишь мой характер. Ты веселый, громкий и забавный. Рядом с тобой мое сердце… Знаешь, во мне будто бы что-то поет, когда я смотрю на тебя, и потом я сам могу петь лучше. Ярче, чище. Я думаю о тебе, когда мне тяжело. А когда меня переполняет счастье, и радостные эмоции захлестывают так, что тяжело дышать — я сразу бегу к тебе, потому что хочу разделить с тобой каждый значимый момент своей жизни. Раньше я… поэтому и звонил тебе и молчал. Я просто смотрел на тебя или слушал твой голос и для меня это было исцелением. Наверное, это и есть любовь. Чанбин вздрагивает, чувствуя неловкость от чужих слов. Он ведь просто хотел узнать что-нибудь о внешности. — Тебя это пугает, да? — спокойно спрашивает Сынмин, изворачивается, разводя свои длинные ноги в стороны и позволяя Чанбину уместиться между ними. Чанбин видит, что Сынмин снова возбужден, поэтому и сам не отказывает себе в удовольствии потереться о влажную от смазки и пота кожу. Между ягодиц у Сынмина скользко и мокро, и Чанбин проводит членом несколько раз, помогая себе рукой, а потом толкается внутрь. Сынмин стонет, закусывая губу, откидывается, назад, обнажая горло, а потом вдруг снова наклоняет голову вперед и смотрит в глаза остро. — Я люблю тебя, — быстро говорит Чанбин, не желая плодить неловкость, — даже если я не говорил раньше… — Не говорил, — кивает Сынмин. — Я полагал, что ты и так догадываешься. — Для меня важны слова, Бин. — Знаю, просто… — Чанбин осекается и пытается толкнуться так, чтобы Сынмину было как можно более приятно, — я вообще-то хотел глупый вопрос про внешность задать. А ты… — Внешность? — Сынмин стонет, облизывает губы и обхватывает Чанбина ногами за спиной, заставляя прижаться ближе и войти глубже, — а что со внешностью? — Ну, что тебе во мне нравится? — чувствуя себя еще более неловко, спрашивает Чанбин. — Ммм, — Сынмин задыхается, закусывает палец от усердия, — ты весь красивый. Очень красивый. — А конкретнее? — У тебя просто потрясающая улыбка. Когда ты улыбаешься, будто свет у тебя изнутри идет. А когда ухмыляешься, ты похож, знаешь, на такого плохого парня, который разбивает девичьи сердца. Сынмин хихикает своей мысли и прикрывает глаза. — А еще я люблю твой голос. Это не внешность, да, но все равно не могу не сказать, как люблю его. И когда ты орешь со сцены и когда мурчишь мне в ухо, прижав к стене, что мне надо бы потише выражать радость от того, что твой член внутри меня. Чанбин кашляет и замедляется, укоризннено глядя на Сынмина. Устроить стендап-шоу в постели — его любимая забава. — Короче, ты красивый, Чанбин. И сейчас, и… Сынмин замирает и распахивает глаза, глядя нервно, будто бы его поймали на чем-то постыдном. — Что ты хотел сказать? — тихо и томно спрашивает Чанбин, надеясь успокоить его и расположить к тому, чтобы закончить свою мысль. — Ты нравился мне и тогда тоже. Когда был невысоким щуплым пареньком, — Сынмин снова будто заглядывает в душу своими невозможным глазами, — я все время думаю, каково бы это было. Если бы ты остался таким, как был, когда мы только познакомились. Мог бы я прижимать тебя к себе, укрывая и защищая от других? Мог бы уже ты спрятаться за моей спиной и в моих объятиях? Это все лишь внешность, но... — Для тебя это важно? — с пониманием спрашивает Чанбин. — Нет, я любил и люблю каждую версию тебя, Бин. В действительности мне не так важно, как ты выглядишь, если ты — это все еще ты. Чанбину странно смотреть в глаза человека, внутри которого он прямо сейчас и который любит его так долго. Они вместе так мало времени, потому что Чанбин очень долго его не замечал. Его любви. Красоты его щенячих глаз. Его трогательной привязанности, которую Сынмин пронес сквозь года. Чанбин только недавно успел полюбить человека, который любит его почти полжизни. И Чанбину так страшно оттого, что любовь Сынмина иссякнет, истончится, тогда как его собственная только набирает силу, разрывая сердце в клочья, заставляя ходить следом, смотреть не моргая, до боли, желая сохранить каждую мелочь. Для них все так переменчиво и быстротечно, и Чанбин хочет сохранить в памяти как можно больше Сынмина. И ему страшно, что однажды Сынмину все это перестанет быть нужным, потому что он свое уже отстрадал. Сынмин так долго его ждал. А Чанбин боится признаться вслух, как сильно он его любит, потому что боится, что очень сильно опоздал. На несколько лет. — Я люблю тебя, Сынмин, — тихо говорит Чанбин, замирая на месте и заставляя Сынмина недовольно закряхтеть и попытаться двинуться самому навстречу, — послушай, я… Больше всего на свете я люблю твои щенячьи глаза и боюсь однажды не увидеть в них взаимности. Мне жаль, что я не видел, не замечал их раньше. Мне жаль, что ты смотрел на меня, а я куда угодно мимо. Мне жаль, что заставил тебя ждать. Мне тошно от мысли, сколько раз ты плакал из-за того, что я ни черта не смотрел на тебя. Чанбин чувствует, как собственный голос срывается, а глаза застилает мутная пелена. И Сынмин рывком притягивает его к себе, впечатываясь губами, целуя так отчаянно, с такой страстью и самоотдачей, что Чанбин теряется, растворяется в его ласке, забывая обо всем остальном. Он касается члена Сынмина, зажатого между их телами, раскачивается внутри, позволяет чужому языку хозяйничать у себя во рту и сжимает в кулаке головку, аккуратно прокручивая кисть и заставляя Сынмина взвыть прямо в поцелуй. Он кончает, и Чанбин чувствует гордость и облегчение, когда Сынмин откидывается назад, судорожно облизываясь, прикусывая поочередно губы и улыбаясь. — Ты думаешь, что я куда-то денусь, да, Со Чанбин? — его голос еще подрагивает, но его обычные тягуче-издевательские нотки уже слышатся в нем отчетливо, — даже не надейся. Для меня ничего не поменялось. Ты прав, я ждал тебя так долго, но сейчас ты мой. Это не изменится, и я запрещаю тебе думать иначе. — Ну конечно, покомандуй тут, — сварливо произносит Чанбин, выходя из Сынмина и доводя себя рукой, пачкая его живот белесымии брызгами. Чанбин валится на него прямо так, даже не думая убрать беспорядок, а Сынмин не ругается, только обнимает, крепче прижимая к себе. — Неважно, какими путями мы пришли сюда, в этот момент, разве нет? — тихо спрашивает Сынмин, — все это неважно, если сейчас мы вместе, правда? Чанбин кивает, все же скатывается набок, поворачивается к Сынмину и просит: — Посмотри на меня. Ему нравится смотреть в глаза Сынмина. Нравится видеть его твердость и уверенность в себе. Нравится, что он смотрит прямо, не моргает и, к моменту, когда все же начинает кривляться, устав быть серьезным больше пары минут, Чанбин уже чувствует себя в порядке. Исцеленным. — Я люблю тебя, — выдыхают они одновременно, и Сынмин хихикает, лезет сначала щипаться и толкаться, а потом снова целует. Чанбин растворяется в нем, позволяет чужим теплу и любви окутать себя, а потом подминает Сынмина под себя, прижимая к кровати и накрывая собой как одеялом. Он согревает Сынмина, трепетно касается пальцами его кожи и старается молчаливо подарить свою любовь в ответ. Он думает, что у него получается, когда Сынмин отрывается от него и улыбается, довольно щуря глаза и забавно поджимая губы. — Со Чанбин пабо, — нараспев тянет он, и Чанбин не спешит отчитывать его или спорить. Да, он пабо. Но он рад, что вовремя взялся за ум, успел и не упустил свое счастье.

***