Финкс

      Утяжеленные снежными хлопьями дождевые капли отбивают неровный ритм по жестяному карнизу. Сквозь неразличимые щели стеклопакета в спальню прокрадывается зябкий влажный холод, едва ощутимый у кромки пола. Стелется неплотным ковром, тянет из-под наглухо запертой по привычке двери, небрежно гоняет собравшуюся в углах пыль.       Олег зябко ежится в объятьях одеяла совсем от другого. Того, что неизбежно окутывает тело незримым саваном с до сих пор вызывающей невольную дрожь ночи, когда бесформенная тень обратилась отчетливой человеческой фигурой. Ледяное, заставляющее беспощадно неметь щиколотки, дыхание мертвых — извечный спутник спиритуализма. Когда-то раньше, в подростковом возрасте, выручали напольные обогреватели и советские шуршащие электрогрелки, много после — тепло чужих тел.       С недавних пор медиум предпочитает мерзнуть.       Подключенный на зарядку телефон назойливо светит экраном и тихо вибрирует, мигая то одним, то другим оповещением — благо звуковые сигналы Олег убрал многие годы тому, еще до появления на телеэкранах не в роли незначительного комментатора. Мобильник оборачивается экраном вниз. Шумно и коротко Шепс выдыхает со сдавленным раздражением, переворачивается на левый бок, запутываясь в плотный нелепый кокон и натягивая одеяло как можно выше, так, что на поверхности остается разве что сипло выдыхающий нос и взъерошенная темная макушка.       Отяжелевшие опущенные веки пульсируют от усталости и сонливости, тело словно кружит в кульбитах с полным оборотом, как на аттракционе. Уплывают смазанным ручьем в русло Леты тревоги, скопления сует, беспокойные омраченные мысли... кроме одной. Несмотря на бессилие после тяжелого дня, Олегу совсем не желается проваливаться в сон — от опасения и, что важнее, отчетливого знания, чем именно последние три недели глубины подсознания издевательски расписывают его ночи.       Олег не в силах остановить свое падение в глубины беспамятства, когда пространство заполняется непривычно накаленной вибрацией, а по щеке скользит щекотно бесплотное прикосновение.       Он распахивает глаза посреди собственной постели с четким ощущением тяжести на бедрах. Оглядывается — и не видит ничего, кроме привычной обстановки и своего безучастного тела, в размытии границ, словно на медленной промотке. Само время скукоживается жженым на костре пластиком в почерневшую гармошку, и едкий маслянистый запах гари заполняет его легкие, когда к замершему приоткрытому рту приникает незримое тепло.       Олег осознает себя все так же лежащим без движения — и вместе с тем тянущимся навстречу, обхватывающим худые бока, отсчитывающим выступающие вдоль спины позвонки. Не понимает, кто или что перед ним, но охвачен внутренним восторгом, узнаванием, как при встрече с долгожданным, привычным и родным. Сквозь сюрреалистично широкие окна льется ослепительный яркий свет, еще более стирающий очертания комнаты. Миг — и он словно двигается в ком-то, нетерпеливо и жадно, до обжигающих судорог в мышцах и разрывающего горло спертого дыхания. Шепот сквозь плотную влажную пелену проникает в мозг неразличимым набором звуков, но кажется кристальной чистоты реальным, как и изгибы чужого тела под его весом — понятнее, глубже, тактильно многограннее, словно в восприятии слепого.       Перед собой Олег зрит лишь пустоту и ненасыщенные скупые оттенки — и по случайности на мгновение выхватывает уголок обезоруживающе широкой улыбки. Между лопаток тотчас же отпечатывается клеймом одобрительное похлопывание.       Он негромко матерится под нос и не поднимается с кровати минут десять, не меньше. Мышцы ног и поясницу изламывает, как после марафонной дистанции, а касание к спине продолжает пульсировать чересчур отчетливо, слишком не похоже на отголосок сна. Ткань боксеров влажно липнет к коже и невольно возвращает во времена отрочества, более походящего на бесконечное подрочество. Отбросив наконец одеяло вбок, поднимается с ломотой в теле и неуклюже шлепает в ванную, не особо заботясь о создаваемом шуме.       Со сверкающей поверхности зеркала на Олега смотрит округлившееся от отеков лицо, под глазами залегают откровенно синюшные тени, белки вспарывает сеть мелких-мелких лопнувших сосудов. Шепс кисло хмыкает своему отражению в зловредном ожидании, что с таким уровнем усталости оно вскоре начнет отвечать что-нибудь свое, бросает испачканное белье в стирку и ползет под привычные струи прохладного утреннего душа.       У кухонной стойки довольно потягивается в домашней одежде Саша и ставит у его места заваренный авансом крепкий чай в большой расписной кружке. Олег безучастно проходит к холодильнику, вылавливает после недолгого копошения жестянку с энергетиком и, победив в короткой рукопашной схватке, прикладывается губами к газировке, игнорируя назидательное ворчание брата под ухом.       — Снова те же самые сны? — темно-серые глаза напротив участливо прищуриваются. Кружка с чаем назойливо подъезжает к Олегу ближе по поверхности стола.       — Они никуда и не уходили, — кисло резюмирует младший Шепс и отворачивается, буравя взглядом тарелку с яичницей и овсянкой. — Задрало, даже выспаться нормально не могу.       — Надеюсь, ты не будешь падать от усталости с этим своим затянувшимся пубертатом, — Олег злобно пихает брата под столом, попадает с размаху по ножке стула и поверженно шипит.       Саша наставительно зачитывает ликбез о переходах на новый уровень восприятия, расширении границ сознания, контакте с более потаенными формами жизни, нежели привычные фантомы. Олег со стеклянным взглядом в пустоту выслушивает его, подперев ладонью сплющенную щеку. Ему отчетливо ясно: ответ скрывается отнюдь не в развитии, усилении, — нет, скорее, происходящее в беспамятстве оттягивает его назад, вынуждает оборачиваться, оглядываться по сторонам, протяни руку — и тотчас поймаешь.       Приходящая сущность брату не показывается, скрывается при малейшей попытке взглянуть, собственный след не путает — сметает начисто. И все же в ней таится нечто знакомое, порой улавливаемое на испытаниях, прогулках, среди толпы, в тишине кладбищ и в одиночестве заросших парков. Что-то бесконечно далекое от понятной формулы ментальных структур и с тем вместе привычное, что годами не замечается, находясь на самом виду. В любом другом случае в Олеге проснулся бы исследовательский азарт, желание выяснить природу явления, открыть для себя что-нибудь новое и пополнить запас знаний. Превзойти Сашу в извечном беззлобном соперничестве.       Сейчас Олега не интересует ничего, кроме возможности отдохнуть и сохранить явственную границу между видением и галлюцинациями при входе в Морфеевы кущи.       Страницы скетчбука, помимо коротких заметок, разномастных набросков на скорую руку и пришедших наобум четверостиший хранят на себе целую плеяду эскизов из волнительно реалистичных снов. Олегу кажется, что рано или поздно детали сложатся в единую картину и вскроют личину того, кто удосужился пакостить исподтишка, при помощи неведомых сущностей. Версию о причастности кого-то из конкурентов по проекту при всей ее абсурдности было решено не отметать: кто, как не Олег, был стойко убежден в том, насколько многообразные формы может принимать таящаяся внутри каждого человека магия. Легкими штрихами Шепс фиксирует на бумаге деталь привидевшейся улыбки.       Рядом в ровный столбец записаны слова и фразы, оглушительно всплывающие то и дело в слуховом канале перед тем, как сознание окончательно отправляется на издерганный отдых. Неведомая сущность, помимо манеры укладываться рядом с тяжестью огромной собаки и донимать щекотными прикосновениями, откровенно развлекалась, вещая бессвязную несуразицу.       В первую неделю Олег вскакивал без толики сонливости, услышав в своей голове громкое и безупречно отчетливое "горит", "ебанка", "выпить дай" или пустой набор букв, — но гораздо чаще произносилось его собственное имя. Олег, Олег, Олег — на разный манер, внутренним голосом, ребяческим, требовательным материнским со времен, когда он служил пробуждением в школу, завлекающим мурлыканьем Ольги Якубович, пьяненьким басом Димы, отчего-то умоляющим Сашиным. Даже радостный возглас "Алех" голосом Череватого, столь реальным и приподнимающим волосы на виске астральным дыханием, что Шепс невольно обернулся в тот вечер на звук — не притаилась ли голова Влада на соседней подушке.       Мертвые в вопросах контакта на порядок деликатнее. Олег же получал вместо привычного аккуратного стука в мысленную дверь наглое проникновение в форточку.       Рано или поздно все станет понятно, убеждает он себя с возрастающим упрямством.       Разливающаяся теплом пульсация в районе копчика напоминает Олегу с насмешкой: при всей изматывающей природе есть во снах-наваждениях кое-что, чего лишаться не хочется.       Олег безучастно листает на экране телефона ленту обновлений, внутренне хмыкает на мемы с Бэтменом: потайная ночная жизнь совсем не кажется захватывающей, когда дневная активность полнится событиями, переживаниями, спешкой, необходимостью быть готовым подхватить заранее подготовленную сумку и умчаться в неизвестность. Вокруг него осиным роем вьются деловитые негромкие переговоры, указания девочек-гримеров, шуршание плотных тканей сумок. Сидящий чуть поодаль Артем с аппетитом уплетает заботливо принесенную Сашей ватрушку, в дребезги разбивая стереотип о том, что вампирский желудок реагирует на человечью еду диким несварением.       Нервы Олега — что вольфрамовые нити: натянуты до звона, плотны и раскалены, готовы лопнуть с коротким визгом от малейшего давления. Спрятав телефон в карман и подхватив за ворот куртку, он протискивается из гримерки в уверенном намерении перекурить по-быстрому у технического входа. Натужно выпрямленной спины касается чужая ладонь и коротко похлопывает в молчаливой поддержке.       Острое чувство дежавю пронзает Шепса от точки касания до подрагивающих кистей. Распахнув в удивлении глаза, он оборачивается через плечо. Лицо Влада спокойно, несмотря на углубившиеся носогубные складки и пересекшую лоб вертикальную морщинку. Он быстро отходит подальше, разрывая короткий зрительный контакт, но оставляет испускаемое незримым шлейфом настойчивое ожидание.       Олегу хочется протянуть руку, пропустить его сквозь пальцы. Вместо этого он отворачивается и ускоренным шагом выходит в коридор.       На морозе Шепс выдыхает неровные густые клубы дыма и с силой трет чистые, пока не смазанные косметикой веки. Каждое движение глаз вбок, вверх или вниз отдается режущей болью, вынуждает лицо неприятно заныть изнутри. Попытки Максима пошутить улыбки не вызывают: та словно прячется в опасении вызвать очередной спазм.       — А ты все-таки решил примкнуть к нашему темному кружку, я погляжу? — небрежно интересуется Левин, и вызов в приподнятых бровях совсем не тянет на игривость.       — С чего бы это? — ровно выдыхает Олег и затягивается вновь, на этот раз поглубже.       — От тебя моими ребятками несет за версту. Не в обиду сказано, но поначалу напортачить на раз-два можно. Будь аккуратнее, если начал с бесами работать, — довольный оскал не сулит Олегу ничего хорошего — и укрепляет закравшееся в изнуренный разум подозрение. — Обращайся, чуть что, подскажу.       Обращаться за советами Шепс не собирается. Зато проверить неожиданную догадку — сотню раз да.       "Финкс", — громом проносится на границе яви и иллюзий. На внутренней поверхности век отчетливо просвечивает грифельно-серый абрис, схватывающий мирную ночную темноту в глубину своего нутра. "Финкс, финкс", — заезженной пластинкой повторяет сущность с полтора человеческих роста в несменной тональности. "Ты финкс", — резюмирует едва различимо промятое одеяло у вытянутых напрямо голеней. В другое время Олег не поскупился бы на полноценный контакт, но бессилие окутывает его скорее решимости и упрямства. По щелчку невидимого тумблера остатки бодрствования тонут в хищной темной воронке.       Гостиная вокруг него просторна, чиста и светла — но абсолютно точно незнакома. Олег всматривается в чуждый пейзаж из окна, тщетно пытается узнать высокий забор, аккуратно подстриженный газон, маленькую рукотворную детскую площадку, резвящегося под ясными лучами лабрадора шоколадного окраса. Порывы двинуться с места или хотя бы заглянуть за спину оказываются тщетными, как и с долей упрямства попытка удержать на месте неспешно скользящие по его телу руки.       Их изящные контуры отражаются на коже теневыми бликами. Крупная, но узкая, явно мужская ладонь неторопливо поднимается от нервно дрогнувшего живота до груди, задевает кончиками пальцев ямку между ключиц, замирает напротив мерно стучащего сердца, будто впитывает биение, вслушивается. Другая обнажает головку напряженного члена, сдвигает крайнюю плоть в уютных тисках. Чужие зубы с отзвуком урчания впиваются в загривок, и Олег невольно жмурится и стискивает до белизны губы в попытке удержать короткий стон — потому что по телу прокатывается волна снедающего жара, а перед глазами начинают в бешеном темпе мигать болезненно-яркие вспышки.       Идиллическая картинка заднего двора расплывается стремительно ускользающим миражом, и за окном перед Олегом предстают утопающие в плотном белоснежном тумане очертания величественных пирамид. Горение под кожей, в кольце оберегающих рук отныне — убийственно сухое, словно его забрасывает в окружение пустынных барханов под беспощадным солнечным диском. Исходящий из ниоткуда ветер швыряет в Шепса пригоршни мелкого песка, выдавливает из полуприкрытых глаз шипящие, как масло во фритюрнице, слезы, огибает исполинское каменное безносое лицо в вышине.       Бесстрастная морда сфинкса взирает осуждающе. Разгадка так близка, совсем рядом, как на ладони, но одна ошибка — и хтоническая тварь издерет его на крупицы мельче песчаных.       И так просто допустить ее, когда удивительная в своей деликатности и умении рука ускоряет неспешный темп, когда неразличимый жаркий шепот ударяется в чувствительный затылок, когда чужое возбуждение нетерпеливо трется о поясницу. Волосы сминаются в кулаке, оттягиваются назад, задирают голову подальше от слежки немигающих глаз статуи — и Олегу кажется, что его вынуждают наблюдать равнодушие Бога.       — Толик? — загнанно вопрошает он в нестойкой уверенности.       — Да вы заебали уже со своим Толиком, — раздраженно выдыхают за спиной скрипучим нечеловеческим тембром, и чистое сияние затягивается чернильным смрадным дымом.       Олег распахивает глаза в разрезаемой отдаленным светом фонарей темноте. Экран телефона отчетливо показывает 01:20. Комнату оглашает медленный глубокий вздох во весь объем грудной клетки.       Пазл наконец-то сложился, и слишком скоро придется разбираться, что делать с раскрытыми тайнами. Сил для этого потребуется много, много больше, чем сохраняет изнуренный ресурс.       "И этот туда же!" — возмущается на периферии восприятия покойный прадед.       Впервые за долгое время Олег крепко спит до середины утра без намека на сновидения.       — Ты египетский финкс вот этот, знаешь, — чуть приглушенно выдает Влад, расплываясь в задорной улыбке, и Олега прошибает молнией от макушки до пят, вдоль позвоночника, вынуждает замереть на едва уловимое мгновение неподвижным кумиром. Мысленно данная себе пощечина за то, сколько очевидных подсказок было упущено ранее, приводит в чувство.       — Сфинкс, — поправляет он и укрепляется в необходимости после съемок отозвать Череватого на приватный разговор. Подальше от камер и людских глаз, чем бы ни закончилось.       Знания о том, чем может закончиться и как бы хотелось, у Олега нет.       Сумка беспорядочно заполняется под неслышный отсчет теряемого времени. Младшего Шепса трясет в неясном предвкушении, под ребрами сбивается холодящий и гнетущий ком, пускающий по нутру встревоженные щупальца. Краем глаза Олег замечает, как извечно покидающий съемочные павильоны первым Влад выскальзывает за дверь гримерки, подрывается с места, не глядя бросив брату просьбу собраться за него, и выбегает следом.       — Влад, стой! — нагоняет он свою цель и зачем-то удерживает за предплечье, хотя чернокнижник замирает в недоумении и сбегать не собирается.       — Шо такое? — вглядываеся Череватый в неловко краснеющее лицо.       — Может, объяснишь, зачем тебе это было нужно? Это прикол какой-то?       — Слушай, не знаю, о чем ты, но в любом случае это был не я. Это Толик! — раздается в узком коридоре заразительный смех, затрагивающий, впрочем, только нижнюю часть лица. В пронзительном темном взгляде сохраняется настороженность с каплей предвкушения.       — Не пизди. Спалился — имей совесть признаться. Решил так вывести меня из строя? Или самого прет от подобного? — предплечье дергается прочь, и хватка Олега становится сильнее.       — Сам подумай, — мысли клубятся в голове бурным потоком. На лицо Череватого набегает тень, в глубине карих глаз свечными пламенем загорается опасный огонек. Олег всматривается в собранную в готовности кисть с полосой обручального кольца на безымянном пальце, в напряженные мягкие скулы и поджатую линию губ, в беззащитно выглядывающее из ворота водолазки горло с прокатывающимся адамовым яблоком. Всматривается — и уверен, что при всей очевидности разгадки осталось слишком много слепых пятен. — Алех, сделай что-то, — вспарывает затянувшуюся паузу неловкая мольба.       И Олег делает: накрепко сплетает пальцы, со сдержанным триумфом узнавая их на ощупь, мягко и интригующе улыбается, вглядывается в недоверчиво притихшего Влада, как барс перед прыжком.       — Все что-то оставим на потом. Единственное, чего мне сейчас хочется — нормально выспаться.       К счастью для Влада, в последнее время Олег отвык засыпать в одиночку.