На языке

Аль-Хайтам никогда не верил в случайности. Ему казалось странным, что люди так охотно приписывают хаосу то, что можно объяснить цепочкой закономерностей. Они говорят о судьбе, когда влюбляются в того, кто оказывается рядом в нужный момент, или о капризах фортуны, когда выигрывают спор, основываясь на ложных догадках. Они объясняют интуицией решения, которые, если разобрать их по крупицам, оказываются вполне логичными. Даже совпадения — это не следствие беспорядка, а просто сложная, невидимая большинству система, детали которой остаются вне поля зрения. Мир был основан на структуре, а не на хаосе. Любая встреча, любая мысль, любое решение — всё это происходило не просто так, а как неизбежное следствие предыдущих событий. И всё же были вещи, которые он не мог объяснить. Нет, он не думал, что они нарушают его теорию. Скорее, это было нечто слишком тонкое, слишком личное, ускользающее от разума — то, что не удавалось разложить на понятные элементы. Такие вещи не поддавались анализу, но всё же существовали. Они не имели смысла. Они просто были. Как, например, его неосознанная привычка следить за Кавехом. Он не мог точно сказать, когда это началось. Сначала это были мелочи. Человеческий мозг устроен так, что подмечает повторы: жесты, выражения лица, движения, которые происходят снова и снова, пока не становятся частью привычной картины мира. Аль-хайтам замечал, как Кавех слегка щурит глаза, когда рисует особенно сложные узоры, или как постукивает пальцами по столу, если не может принять решение. Как прикусывает кончик карандаша, если задумывается, или мимолётно трёт висок, когда что-то его раздражает. Всё это было неважно, не стоило внимания. Но потом он стал замечать другое. Как архитектор, задумываясь, невольно касается губ. Как порой подносит к ним руку, едва ощутимо проводя по нижней губе пальцем, прежде чем отдёрнуть его, словно вспомнив, что делает это неосознанно. Как увлажняет губы языком, когда перечитывает что-то сложное или сосредоточенно разглядывает чертёж. Как покусывает губу, нахмурившись, если что-то идёт не так, а затем на секунду замирает, скользя по ней языком, будто желая стереть неприятное ощущение. Невинная привычка. Малозначительная деталь.Это не имело никакого значения. Абсолютно никакого. И всё же стоило ему в этот вечер выйти из спальни, как взгляд сам собой нашёл Кавеха, а затем — его губы.

***

Сны были явлением, которому аль-Хайтам не придавал особого значения. Он воспринимал их как естественный побочный эффект деятельности мозга — хаотичный, фрагментарный процесс обработки информации, не имеющий ничего общего с реальностью. Но этот сон был иным. Здесь не было привычной путаницы образов, нелепых несоответствий, нарушающих логику пространства. Всё было до пугающего реальным. Осязаемым. Слишком ясным, чтобы быть просто игрой разума. Он видел Кавеха. Не абстрактную, смутную фигуру, сотканную из воспоминаний, а живое, тёплое тело, очерченное мягким светом. Тонкие пальцы, сжимавшие край одежды, быстрые, чуть нервные движения, тени, пробегающие по лицу. Но сильнее всего его внимание притягивали губы. Они были чуть приоткрыты, будто в ожидании слова, которое так и не прозвучало. Влажные, податливые, тревожащее знакомые. Аль-хайтам наблюдал, как Кавех медленно, неосознанно проводит по ним языком, задерживая дыхание. Едва уловимое движение, почти незаметное. Но именно оно пробудило в нём странную, неведомую жажду, ощущение, что ему недостаточно просто смотреть. Он не помнил, кто сделал первый шаг. В этом сне не существовало предшествующих событий, только этот момент — неизбежный, словно заложенный в самой природе их существования. Он чувствовал, как его собственное тело движется, подчиняясь силе, у которой не было имени, как его руки находят чужую кожу, зарываются в светлые волосы, не позволяя отстраниться. А затем — губы. Их соприкосновение было осторожным, едва ощутимым, словно пробным, но в то же время в нём была глубина, которой Аль-хайтам не мог объяснить. Он почувствовал мягкость, тепло, вкус — терпкий, немного сладкий, но при этом обжигающий. Это не было простым поцелуем. Это было исследование, погружение в ощущения, от которых перехватывало дыхание. Кавех не отстранился. Наоборот — губы раскрылись, принимая его, язык чуть коснулся его рта, пробуя, заигрывая. Этот осторожный жест, исполненный неуловимой нежности, спровоцировал что-то более глубокое, более инстинктивное. Аль-Хайтам ответил, углубляя поцелуй, проникая внутрь, исследуя каждый изгиб, каждую складку. Кавех задышал прерывисто. Его пальцы вцепились в ткань, ногти царапнули кожу. Между их телами не оставалось пространства, дыхание смешалось, и с каждой секундой желание становилось ощутимее, реальнее. Его язык скользил по внутренней стороне чужих губ, медленно, изучающе, вызывая едва слышные стоны. Губы Кавеха раскрывались, уступая, поддаваясь, провоцируя его на большее. Он чувствовал, как тело старшего напрягается, как его дыхание срывается в нетерпеливом порыве. В этом сне не существовало ничего, кроме жара их сплетённых ртов, пробегающей по позвоночнику дрожи, сдавленных вздохов. Когда Кавех отстранился, между их губами осталась тонкая нить слюны. Он облизнул губы, тяжело дыша, и в этом незначительном движении было что-то до нелепого соблазнительное. Аль-Хайтам следил за каждым его жестом, каждым движением языка, каждым влажным проблеском губ. — Хайтам… — Голос Кавеха был низким, пропитанным желанием. Аль-Хайтам не ответил. Он снова поймал его губы, требовательно, жадно, заставляя его застонать, заставляя прижаться крепче, подавшись вперёд, распахнувшись перед ним полностью. Желание захлёстывало, как неукротимый прилив. И когда реальность начала отступать, когда мир растворился в этом вихре ощущений, он понял, что не хочет просыпаться. Аль-хайтам резко открыл глаза, но осознание реальности пришло не сразу. Казалось, он всё ещё оставался в глубине сна, где губы были горячими и податливыми, дыхание — сбивчивым, а язык, скользящий по чужим губам, оставлял на них солоновато-сладкий привкус. Он чувствовал, как его сердце продолжает биться с той же лихорадочной настойчивостью, что и во сне, как грудь медленно поднимается и опускается в такт прерывистому дыханию. Где-то на границе сознания раздался голос. Сначала приглушённый, словно доносившийся издалека, пробивающийся сквозь туман забытых сновидений: — Аль-Хайтам… Этот голос прозвучал так похоже на тот, что звал его во сне, и от этого странное напряжение охватило его тело ещё сильнее. Он не сразу понял, что глаза его открыты, но перед собой он видел не размытые образы сна, а реальную, до обидного резкую картину. Перед ним стоял Кавех. Тот самый Кавех, что ещё мгновение назад сжимал его волосы, отвечал на его поцелуи, оставлял влажные следы на его губах. Тот, кого он только что ощущал каждой клеткой своего тела, каждой судорожной волной, пробежавшей по нему от языкового прикосновения. Но теперь этот Кавех выглядел совсем иначе: золото его волос, растрёпанное и блестящее во сне, было приглажено и слегка спутано, в глазах не было призрачного полумрака, только яркое, живое раздражение. Он не был взъерошенным, приоткрытым, горящим от желания — он был гневным, нетерпеливым, хмурившим брови так, что на переносице залегла тонкая складка. — Эй! Аль-хайтам! — Голос Кавеха стал громче, требовательнее. Он моргнул, ощущая, как мир вокруг вновь обретает чёткость. В висках всё ещё пульсировало от неясного жара, тело казалось тяжёлым, слишком расслабленным, и где-то в глубине сознания остался неприятный осадок — словно он был пойман на чём-то запретном, чего не должно было случиться. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд. Кавех стоял перед ним, скрестив руки на груди, словно уже давно ждал реакции. Его пальцы нервно подрагивали, а губы — те самые губы, что он только что целовал во сне — теперь были сжаты в недовольную линию. — Ты вообще меня слышишь? — раздражённо выпалил Кавех на одном дыхании, явно не намереваясь терпеливо ждать, пока аль-Хайтам окончательно вернётся в реальность. Младший не сразу ответил. Всё его существо было переполнено эхом сна — гулким, настойчивым, не отпускающим. Ему казалось, что если он закроет глаза, то вновь ощутит влажное прикосновение языка, тепло дыхания, вкус чужой кожи. Он сжал кулаки, борясь с этой призрачной дрожью, перекатывающейся под рёбрами. Это был всего лишь сон. Он вздохнул, не позволяя себе выдать ни единой эмоции, и, наконец, холодным, бесстрастным голосом спросил: — Что тебе нужно? Кавех пристально смотрел на него, и аль-Хайтам чувствовал этот взгляд даже сквозь глухой шум в голове, сквозь остаточное тепло сна, которое никак не желало покидать его тело. Он медленно вдохнул, стараясь отогнать ненужные мысли, но ощущение липкой тяжести во рту, в лёгких, в крови не проходило. Кавех стоял слишком близко. Дышал слишком быстро. Его голос звучал громче, чем нужно, разрывая остатки тишины, и аль-Хайтам заставил себя сосредоточиться, хотя каждое слово Кавеха казалось несущественным по сравнению с тем, что только что происходило в его сознании. — У нас проблема, — с раздражением бросил старший, складывая руки на груди. В его жестах была эта нервозность, эта лёгкая резкость движений, выдающая человека, который уже потратил слишком много времени на борьбу с обстоятельствами. Аль-Хайтам медленно выдохнул, не спеша отвечать. Он знал, что Кавех продолжит, что тот, несмотря на раздражение, не остановится, пока не выскажет всё, что накопилось, — и действительно, через пару секунд Кавех всплеснул руками и заговорил снова, уже быстрее: — Помнишь, я говорил, что заказал строительные материалы для проекта ? Ну так вот. Эти идиоты умудрились отправить груз не в хранилище, а в порт-Ормос! В порт, представляешь? Теперь они не могут выдать его без какого-то дополнительного подтверждения, потому что в документах указано другое место, и, разумеется, никто не хочет разбираться с этим по-человечески. Он раздражённо дёрнул плечами, и несколько прядей волос упали ему на лицо, но он даже не попытался их убрать — вместо этого нахмурился ещё сильнее, словно уже вообразил себя на месте этих самых людей и готовился их уничтожить. — Я, конечно, мог бы пойти туда сам, но… — он запнулся, бросил на младшего быстрый взгляд — взгляд человека, который осознаёт, что собирается попросить помощи и заранее этим недоволен. Аль-Хайтам молча ждал. — Но ты не разбираешься в бюрократической волоките? — полюбопытствовал тот, склонив голову набок и внимательно наблюдая за реакцией. Кавех тут же дёрнулся, как будто его кольнули булавкой. На лице мелькнула смесь раздражения и уязвлённого самолюбия — выражение, которое аль-Хайтам видел у него уже не раз. Он сжал губы, будто хотел что-то возразить, потом резко выдохнул, нахмурился и вскинул голову, упрямо глядя прямо перед собой. — Разбираюсь, — сказал он натянуто, — Просто я… не хочу тратить на это время. Аль-Хайтам, однако, продолжал смотреть на него с лёгким, едва заметным интересом. — Но если ты уверен, что справился бы сам, — продолжил он с тем же ленивым любопытством, — почему всё-таки пришёл ко мне? Кавех вскинул на него взгляд, явно чувствуя подвох. — Потому что ты умеешь в этом разбираться, — выдавил он с явным нежеланием, отвернувшись. Аль-хайтам кивнул, не отводя взгляда. — Значит, ты не настолько хорошо разбираешься, чтобы справиться самостоятельно. — Аль-Хайтам! — взорвался Кавех, наконец не выдержав. — Если бы я хотел, чтобы ты издевался надо мной, я бы просто остался здесь и дал тебе возможность наслаждаться этим в полной мере! Но мне нужно, чтобы ты помог уладить вопрос, а не устраивал допрос! Младший позволил себе лёгкую тень улыбки. Когда дверь за Кавехом закрылась, комната погрузилась в тишину. Аль-хайтам не сразу двинулся с места — позволил себе несколько секунд оцепенелого бездействия, прислушиваясь к собственным ощущениям. Он медленно выдохнул, прикрыл глаза, пытаясь окончательно стряхнуть с себя остатки сна, но тело выдавало его с безупречной точностью: оно запомнило всё. Он опустил взгляд — и едва заметно нахмурился. Неужели его организм отреагировал на этот сон так? Мысль об этом вызывала отторжение. Сомкнутые во сне губы, обжигающее прикосновение рук, прерывистое дыхание Кавеха — всё это прочно застряло в памяти, отзываясь в теле подспудным напряжением. Слишком явственным, слишком живым, слишком реальным. Аль-Хайтам сжал челюсти. Рационально рассуждая, это была простая физиологическая реакция. Сны такого рода нередко провоцировали выброс определённых нейромедиаторов, вызывая подобные последствия. Он не первый и не последний, кто сталкивался с этим феноменом, тем более в условиях перенапряжённого разума. Но ему было неуютно оттого, что причиной оказался Кавех. Он нахмурился, одной рукой расстёгивая ремень, другой ослабляя ткань, собираясь устранить дискомфорт. Кожа под одеждой была горячей, пульсирующей. Раздражение накатывало с новой силой. Он не мог позволить подобному отвлекать себя. Кавех раздражал его. Утомлял. Был излишне эмоционален, непрактичен, непоследователен. Он знал его слишком хорошо, чтобы тешить себя иллюзиями. Аль-Хайтам обладал достаточной самодисциплиной, чтобы не поддаваться столь нелепым импульсам. Когда с этой нелепой проблемой было покончено, он сжал пальцы на краю стола, обводя взглядом комнату, выискивая точку опоры, которая позволила бы вернуть привычное ощущение контроля. Аль-Хайтам с деланной невозмутимостью застегнул одежду, поправил плащ, провёл рукой по волосам, глубоко вдохнул и покинул комнату.

***

Они прибыли в Порт-Ормос в первой половине дня, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Узкие улочки уже наполнились суетой: грузчики таскали тяжелые тюки, торговцы выкрикивали цены на свежий улов, а матры сновали туда-сюда с папками документов. Запах соли, водорослей и пряностей висел в воздухе, смешиваясь с гулом голосов и криками чаек. Аль-Хайтам поморщился, явно не в восторге от столь хаотичной обстановки, но промолчал. Он не спешил, сохраняя привычную невозмутимость, потому что знал – всё будет решено в нужный срок, вопрос лишь в том, насколько быстро клерки согласятся с его доводами. Административное здание находилось недалеко от пристани, и уже через несколько минут они сидели перед массивным столом, заваленным документами, напротив низкорослого клерка, который явно не торопился разбираться с их делом. Он лениво переворачивал страницы регистрационного журнала, делая вид, что занят чрезвычайно важной работой, и не спешил переходить к сути. Кавех, и без того раздражённый, всё сильнее стискивал челюсти, наблюдая за тем, как человек нарочито медленно водит пальцем по записям. — Ваш груз действительно прибыл, но… — наконец протянул клерк, — Поскольку адрес доставки указан неверно, нам потребуется дополнительное подтверждение, что он принадлежит вам. Без этого… Кавех мгновенно вспыхнул. Он резко подался вперёд, опираясь руками о край стола, и его голос, обычно мелодичный, прозвучал напряжённо и раздражённо: — Это нелепо! Груз уже здесь, он прошёл регистрацию, в накладных указано моё имя! Какое ещё подтверждение вам нужно?! Клерк лениво пожал плечами, изображая сочувствие, но по его лицу было ясно, что он наслаждается своей властью и намеренно затягивает процесс. Аль-Хайтам, который до этого момента спокойно наблюдал за развитием событий, наконец заговорил, и его голос прозвучал ровно и бесстрастно, но с оттенком едва уловимой угрозы: — Если вы ссылаетесь на регламент, будьте добры указать точный пункт, который требует дополнительного подтверждения в подобных случаях. Клерк моргнул, явно не ожидая столь точного вопроса. На его лице появилось замешательство, и он поспешно захлопнул журнал, сцепляя пальцы в замок. — Это… мм… обычная процедура, — пробормотал он, уворачиваясь от прямого взгляда. — Процедура — это свод правил, зафиксированных в документах, — сухо пояснил аль-Хайтам , продолжая смотреть на него так, будто перед ним стоял не человек, а сломанный механизм, который нужно исправить. — Если вы утверждаете, что требуется дополнительное подтверждение, то обязаны обосновать это ссылкой на соответствующую статью. Или, быть может, вы просто пытаетесь искусственно затянуть процесс? В комнате воцарилась короткая, но напряжённая тишина. Клерк нервно сглотнул, затем торопливо начал листать бумаги перед собой, делая вид, что ищет нужный пункт. Кавех молча наблюдал за этой сценой, не скрывая изумления — он знал, что аль-Хайтам умеет давить на людей, но видеть это в действии было по-настоящему впечатляюще. — Возможно… мы сможем рассмотреть этот вопрос в индивидуальном порядке… — пробормотал клерк, украдкой бросая на аль-Хайтама взгляд, полный тревоги. — Возможно? — повторил тот, слегка наклоняя голову, и этого едва заметного движения оказалось достаточно, чтобы окончательно сломить сопротивление. — То есть, разумеется! — клерк поспешно поправился, хватая нужные бланки. — Просто подпишите вот здесь, и я немедленно распоряжусь о передаче груза по указанному адресу. Кавех в изумлении уставился на аль-Хайтама, который без лишних слов взял перо и протянул ему. Всё оказалось настолько просто, что ему даже не верилось. Пока он днями пытался добиться хоть какого-то результата, этот человек просто задал пару вопросов — и всё решилось само собой. Когда формальности были улажены, и они вышли из здания обратно в шумный, залитый солнцем порт, Кавех наконец не выдержал. — Как ты это делаешь? Младший даже не повернул головы. — Руководствуюсь логикой. Кавех недоверчиво хмыкнул. — Нет, ты просто знаешь, как их запугивать. — Я ничего не сделал, — спокойно возразил аль-Хайтам, продолжая идти. — Я лишь напомнил человеку о его обязанностях. Кавех открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но потом передумал. Он бросил на него долгий взгляд, затем вздохнул и, сцепив руки за спиной, ускорил шаг. — А может всё дело в том, что ты теперь у нас такая важная шишка? — пробормотал он себе под нос. Аль-Хайтам лишь хмыкнул. Их дело здесь было завершено. Когда они вернулись домой, всё моментально встало на свои места, словно их короткое путешествие в Порт-Ормос и хлопоты, связанные с оформлением документов, были лишь случайным отклонением от установленного порядка вещей. Стоило переступить порог, как Кавех, не удостоив Аль-Хайтама ни взглядом, ни едким замечанием, стремительно скрылся в своей комнате. Дверь за ним захлопнулась с лёгким стуком, и вскоре за ней раздалось ровное поскрипывание пера о бумагу, время от времени перемежающееся негромкими, почти рассеянными бормотаниями. Он вновь погрузился в работу, поглощённый очередным проектом, и, вероятно, теперь весь его мир сузился до чертежей, линий и сложных расчётов. Аль-Хайтам, напротив, не испытывал никакой необходимости нарушать размеренное течение вечера. Он привычно устроился в гостиной, вытянулся в кресле, раскрыл книгу — ту самую, что читал урывками, без особого интереса, заполняя время между более важными занятиями. В доме снова воцарился привычный покой: монотонный стук пера, шелест страниц, приглушённые звуки ночного Сумеру за окнами. Всё шло своим чередом, и всё же Аль-Хайтам чувствовал, что в этом вечернем спокойствии скрывается что-то неуловимо тревожащее. Слова на страницах словно расплывались перед глазами, не складываясь в осмысленный текст. Мысли возвращались к событиям дня, к Порт-Ормосу, к тёплому, слепящему солнцу, к запаху соли и специй, к раздражённому голосу Кавеха, звучавшему чуть громче обычного, к его возмущённому тону, когда он пытался оспорить нелепость бюрократических проволочек. А потом — к тому, как быстро всё разрешилось, стоило лишь Аль-Хайтаму вмешаться. Он снова перевернул страницу, но понял, что не запомнил ни единого слова из того, что только что прочитал. Мысли непроизвольно возвращались к тому, что предшествовало утру. К его сну. Сну, который поначалу показался незначительным, простым образом, сотканным из случайных впечатлений. Тогда он не придал ему значения, но теперь, в тишине, в мерном ритме ночи, воспоминание о нём всплывало с пугающей ясностью. Чувство жара, обволакивающее, проникающее в самую глубину сознания. Тяжесть чьего-то тела, накрывающая его, заполняющая пространство вокруг. Дыхание — неровное, тёплое, слишком реальное, чтобы быть просто плодом воображения. Прикосновения — настойчивые, требовательные, оставляющие след, даже если они существовали лишь во сне. И голос. Голос, который он узнал бы в любой ситуации, в любом месте. Он замер, медленно опуская ладонь на раскрытые страницы, но не закрывая книгу, словно пытаясь зацепиться за привычную реальность, за нечто, что должно было вернуть ему прежнюю ясность мыслей. Но ощущение не проходило. Этот сон не был просто сном. И теперь, осознавая это, он не мог его игнорировать.

***

В тот же вечер, когда за окнами уже сгущалась бархатная тьма, а в доме воцарилась полнейшая тишина, Кавех наконец решился выйти из своей комнаты. Он провёл в ней несколько часов, сосредоточенно корпя над проектом, вычерчивая линии, стирая их, затем снова проводя уже более уверенные, но всё равно испытывая смутное чувство неудовлетворённости. Что-то в общей концепции не давало ему покоя — едва уловимый диссонанс, не поддающийся логическому осмыслению. Это раздражало. Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок и разглядывая чертеж перед собой. В голове роились мысли: стоило ли искать причину дальше самому или всё-таки спросить? Кавех ненавидел признавать, что ему может понадобиться чей-то совет. Особенно совет соседа. Ещё больше он ненавидел тот факт, что зачастую советы этого человека действительно оказывались полезными. Возможно, он сумеет подметить то, что ускользает от взгляда Кавеха. В конце концов, это всего лишь короткий вопрос. Короткий разговор. Они справятся без обычных препирательств. Наверное. Решив не откладывать, он небрежно смахнул карандаш со стола, поднялся и направился в гостиную. В доме стояла полутьма, но Кавех знал, что Аль-Хайтам наверняка всё ещё бодрствует. Ему даже не пришлось заглядывать внутрь — он сразу увидел знакомый мягкий свет лампы, разливающийся по комнате. Осторожно переступив порог, он уже открыл рот, чтобы окликнуть соседа, но слова так и не сорвались с губ. Первое, что он увидел, это всё тот же неизменно спокойный Аль-Хайтам, вальяжно развалившийся на тахте с книгой в руках. Спокойствие, ленивое безразличие на лице — всё, как обычно. Но стоило взгляду Кавеха опуститься чуть ниже, как он осознал то, чего не ожидал увидеть. Аль-Хайтам был без футболки. Кавех замер на месте, чувствуя, как его разум на мгновение перестаёт воспринимать окружающий мир. Лампа отбрасывала мягкие отблески света на его обнажённую кожу, подчёркивая рельеф мышц и резкие очертания ключиц. Волосы падали на лоб, отчего его лицо выглядело чуть мягче обычного. Всё это было до раздражения будничным, но Кавех почему-то не мог не замечать. Он быстро отвёл взгляд и сдержанно прочистил горло. — Мне нужно с тобой посоветоваться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Аль-Хайтам не поднял глаз от книги. — Ты в курсе, что это первый раз за долгое время, когда ты сам приходишь за советом? — Это не значит, что я его жду, — отрезал Кавех, стиснув зубы. — Просто мне интересно твоё мнение. — Хорошо, показывай. — Аль-Хайтам лениво закрыл книгу, наконец соизволив посмотреть на него. Кавех шагнул вперёд, развернул перед ним чертёж и начал объяснять. Он говорил быстро, стараясь сосредоточиться на деталях проекта, взгляд Аль-Хайтама неотрывно следил за бумагой, в то время как сам Кавех невольно бросал короткие взгляды на него самого. Он не понимал, почему это его так задевает. Оголённые руки, движения грудной клетки при дыхании, спокойная, расслабленная поза — в этом не было ничего особенного. И всё же, стоило ему случайно скользнуть взглядом по чужой коже, как мысли начинали путаться. Аль-Хайтам, казалось, этого даже не замечал. — Ты слишком зациклился на внешнем виде конструкции, — заметил он, перебивая поток его объяснений. — И забыл о её устойчивости. Кавех нахмурился. — Что? Аль-Хайтам протянул руку, постучал пальцем по одной из линий на чертеже, и Кавех, вместо того чтобы вслушаться в его слова, поймал себя на том, что смотрит на его запястье, на движение мышц под кожей. — Если изменишь этот угол, нагрузка перераспределится равномернее. Сейчас её центр смещён, — пояснил Аль-Хайтам. Кавех моргнул, возвращаясь к реальности. — Я… Да. Ты прав. — он выпрямился, порывисто свернул чертёж и кивнул. — Спасибо. Аль-Хайтам хмыкнул. — Ты так быстро уходишь, потому что получил ответ или потому что боишься, что ещё раз на меня посмотришь? — Что за чушь ты несёшь?! — Кавех резко замер. — Просто наблюдение, — невозмутимо пожал плечами Аль-Хайтам, снова открывая книгу. Кавех сжал пальцы на свёрнутом чертеже, развернулся и почти выбежал из комнаты, чувствуя, как к лицу приливает жар. Когда за Кавехом закрылась дверь, звук шагов постепенно затих в коридоре, и дом снова погрузился в тишину. Аль-Хайтам продолжал сидеть на тахте, лениво пролистывая страницы книги, но глаза его двигались по строкам механически, не улавливая смысла написанного. Мысли постепенно ускользали в сторону, возвращая его к недавнему разговору. Точнее, не к словам, а к тому, что происходило между ними, за пределами диалога. Реакция Кавеха была слишком показательной. Слишком напряжённой, слишком сдержанной, слишком старательно скрываемой. На первый взгляд — ничего необычного: Кавех раздражён, взволнован, взвинчен, но в этом не было ничего нового. Однако детали выдавали больше, чем он, возможно, сам осознавал. Его взгляд. Неспокойный, быстрый, скользящий по коже Аль-Хайтама, словно случайно, но возвращающийся снова и снова. Он пытался делать вид, что не замечает, что это ничего не значит, но едва Аль-Хайтам произнёс вслух очевидное, тот моментально вспыхнул, скомкал разговор и практически сбежал. Учёный невольно прикрыл книгу, касаясь уголка страниц пальцами, и на несколько секунд задумчиво уставился в пространство перед собой. Интересно. Он всегда знал, что Кавех легко заводится и не умеет прятать эмоции, но в этот раз всё было иначе. Это была не просто раздражённая вспышка, не очередное недовольство, не привычное нытьё. Это было нечто другое, нечто рефлекторное. Аль-Хайтам вспомнил свой сон. Слишком явственный, слишком осязаемый, чтобы его можно было просто отбросить в сторону, списав на случайность. Во сне он чувствовал, как его собственное тело реагировало на Кавеха, чувствовал тепло, напряжение, знал — ему этого хотелось. И если так отреагировало его тело, если даже в бессознательном состоянии это влечёт его… То каков будет ответ Кавеха, если реальность подбросит ему что-то подобное? Аль-Хайтам провёл ладонью по лицу, едва заметно усмехнувшись своей собственной мысли. Впервые за долгое время его что-то действительно заинтересовало. И этот интерес был вполне научного толка. Разве можно упускать возможность провести небольшое исследование? Разве можно не проверить, как Кавех отреагирует, если сделать что-то нарочито провокационное? Аль-Хайтам никогда не делал ничего без причины. Ему всегда нужно было понимать логику событий, раскладывать всё по полочкам, постигать закономерности. Если же что-то выходило за рамки его привычного понимания, он не отмахивался от этого, а пытался исследовать, выяснить, в чём суть. Вот и сейчас, он дал себе слово, что выяснит, что именно вызвало у Кавеха подобную реакцию. На следующий день Аль-Хайтам продолжил свой мысленный эксперимент с хладнокровием учёного, ставящего опыт. Он встал рано, как обычно, позволил себе несколько минут неторопливого пробуждения, затем провёл утренний ритуал — умывание, кофе, привычная тишина дома. Но с одной поправкой: он не спешил одеваться. Прошлый вечер показал интересную закономерность, и ему хотелось проверить, повторится ли она при тех же условиях. Конечно, он не был склонен к бессмысленным провокациям, но если Кавех так любопытно реагирует на столь незначительную деталь, то не стоит ли выяснить, есть ли в этом что-то большее? Он расположился в гостиной с книгой, устроившись в кресле, как и вчера. Солнце мягко освещало комнату, воздух был наполнен ароматом свежего кофе. Всё казалось обычным, и, наверное, даже скучным, если бы не одно предстоящее событие: Кавех должен был выйти. И он не заставил себя ждать. — Эй, неужели нельзя накинуть что-нибудь?! — раздался возмущённый голос. Аль-Хайтам медленно поднял взгляд от книги. Кавех стоял в дверном проёме, растрёпанный, с напряжённо сжатыми губами, и смотрел на него с выражением крайнего раздражения. Впрочем, что-то в его позе выдавалось сильнее, чем просто недовольство. Брови сдвинуты, губы поджаты, руки сжаты в кулаки. Но самое главное — его глаза. Они снова выдали его. Кавех не просто раздражён — он смущён. Его взгляд, будто нарочно, бегает, избегая задерживаться на Аль-Хайтаме дольше, чем на мгновение. Он смотрит куда-то в сторону, на стену, на книжную полку, на собственные руки — куда угодно, лишь бы не прямо. Интересно. — Это мой дом, и я одеваюсь, как хочу, — невозмутимо ответил Аль-Хайтам, делая вид, что возвращается к чтению. Он не упустил момента, чтобы ещё раз пронаблюдать за реакцией Кавеха. Тот шумно выдохнул, будто собирался с силами, провёл рукой по волосам, но так и не нашёл, что ответить. Вместо этого он раздражённо махнул рукой. Кавех промямлил что-то нечленораздельное и, развернувшись, практически выбежал обратно в свою комнату, захлопнув за собой дверь громче, чем следовало бы. Аль-Хайтам остался на месте, спокойно перевернув страницу, будто ничего не произошло. Однако тонкая усмешка всё же коснулась уголков его губ. Реакция повторилась, а это уже нельзя списать на случайность.

***

В тот же вечер, уже ближе к ночи, когда фонари отбрасывали на улицы Сумеру мягкий янтарный свет, Аль-Хайтам вернулся домой. Как и всегда, он открыл дверь уверенным, но неторопливым движением, бесшумно перешагнул порог и тут же закрыл замок. Дом встретил его привычной тишиной, нарушаемой лишь редким потрескиванием светильников и скрипом древесины под ногами. Он медленно прошёл в гостиную, где, по обыкновению, оставил на столе книгу, начатую ещё утром. Несмотря на загруженный день, он не ощущал усталости в полном смысле слова. Физически — возможно, но разум оставался собранным, а мысли — чёткими. Всё же раздражали не столько дела, сколько необходимость вести диалоги, полные пустых слов, лавировать среди политических интересов Академии и выслушивать монологи людей, которым, по сути, не было дела ни до чего, кроме их собственных амбиций. Какое-то время он просто сидел, переворачивая страницы книги, позволяя глазам пробегать по знакомым строкам. Тишина дома была комфортной, особенно после суеты дня. Но недолго. Резкий, неровный шум снаружи вырвал его из уединённого покоя. Кто-то пытался справиться с дверной ручкой, но делал это неуклюже, словно пальцы не слушались, то дёргая, то упираясь с запозданием. Спустя секунду раздался глухой удар, будто тот, кто стоял за дверью, не удержал равновесие и навалился на неё плечом. Аль-Хайтам вздохнул, закрыв книгу, и уже собирался встать, как замок щёлкнул, и дверь распахнулась. Кавех. Он буквально ввалился внутрь, сделав шаг вперёд, но тут же споткнулся, замешкался, еле сохранив равновесие. Ещё до того, как он заговорил или предпринял какую-либо попытку объясниться, всё стало очевидным. Он был пьян. Аль-Хайтам задержал на нём взгляд — внимательный, изучающий, но бесстрастный. Кавех стоял в дверях, пошатываясь, одной рукой цепляясь за косяк. Волосы его были слегка взъерошены, лицо раскраснелось от алкоголя, а глаза блестели — не только от выпитого, но и от эмоций, что бурлили внутри. Он выглядел не так, как обычно. Чувства, которые он в здравом уме так старательно контролировал, теперь выходили наружу. Аль-Хайтам молча наблюдал, ожидая, что будет дальше. — Ого, смотри-ка, ты ещё не спишь, — протянул Кавех с лукавой улыбкой, небрежно опираясь о косяк. — Я не ложусь спать с заходом солнца, в отличие от тебя, — ответил Аль-Хайтам. — Ну-ну, не надо меня так недооценивать, — Кавех хмыкнул и шагнул вперёд, однако движение вышло чуть резче, чем он рассчитывал, и ему пришлось ухватиться за спинку стула. Он усмехнулся. — Вот видишь, я совершенно трезв. Аль-Хайтам скептически приподнял бровь. — Иди проверь, вдруг ты сам пьян? — предложил Кавех с невинным выражением лица. — Вряд ли, — равнодушно ответил он, закрывая книгу. — Какой же ты… предсказуемый, — Кавех махнул рукой и подошёл ближе. В его взгляде мелькнуло что-то озорное. — Всё утро щеголяешь тут без футболки, а теперь сидишь, делаешь вид, что тебя вообще ничего не интересует. Аль-Хайтам не стал реагировать, но Кавех и не ждал ответа. Он наклонился чуть ближе, будто собираясь сказать что-то на ухо, но затем резко отстранился, рассмеявшись. — Не, ну ты только посмотри на себя, — он покачал головой. — Сидишь тут, как скала, ни один мускул не дрогнет. Неужели ты вообще не умеешь смущаться? — А ты — не умеешь вести себя тише, — заметил Аль-Хайтам, вновь открывая книгу. — Ну извини, я тут расслабляюсь, — Кавех театрально раскинул руки. — Или тебе не нравится, когда я прихожу домой в хорошем настроении? — Я бы назвал это не настроением, а состоянием, — поправил его Аль-Хайтам, но голос оставался всё таким же ровным, он не удостоил Кавеха даже беглого взгляда, будто тот был не живым человеком, а частью окружающего шума. Он листал страницу книги, словно ничего не происходило. Кавех, уже едва раскачиваясь на месте, шумно выдохнул и скрестил руки на груди. — Ты всегда всё так препарируешь… — протянул он, глядя на Аль-Хайтама с лёгкой усмешкой. — Даже сейчас. — Разве не логично разбирать вещи, если хочешь их понять? — невозмутимо спросил тот, не поднимая головы. Кавех склонил голову набок, лениво разглядывая его профиль. Чёткие черты лица, длинные ресницы, чуть прищуренные глаза, бесстрастное выражение. Он всегда такой. Всегда безупречно спокойный. Как застывшая статуя. — А если их не нужно понимать? — задумчиво произнёс Кавех. — Если их нужно просто… чувствовать? Аль-Хайтам наконец перевёл на него взгляд. — Ты пьян. — И что? — беззаботно отозвался Кавех, делая шаг ближе. — Ты же сам сказал, что это состояние. Аль-Хайтам молчал. Кавех вдруг почувствовал внутри себя странную горячую волну — то ли из-за вина, то ли из-за чего-то другого. Ему захотелось пошатнуть этот вечный, чётко выверенный баланс Аль-Хайтама, посмотреть, действительно ли тот так невозмутим, как всегда хочет казаться. Наклонившись вперёд, он опёрся ладонями о подлокотники кресла, оказываясь совсем рядом. — И каково тебе? — голос его звучал тише, чем обычно, и чуть ниже. — В каком смысле? — Ну, когда кто-то вот так нарушает твоё личное пространство, — Кавех наклонился ещё ближе, в упор глядя ему в глаза. — Чувствуешь что-нибудь? Он видел, как взгляд Аль-Хайтама на долю секунды задержался на его губах, но тут же вернулся обратно. Не моргнул, не дёрнулся, не отвернулся. И всё же Кавех вдруг ощутил, как от него исходит едва заметное напряжение. Наконец-то. — Ложись спать, Кавех. — голос Аль-Хайтама был ровным, бесстрастным, как всегда. Не было в нём ни раздражения, ни усталости, ни — тем более — смущения. Он сказал это так, будто Кавех просто задал глупый вопрос, и ответ был очевиден. Но именно эта отстранённая, почти механическая реакция вызвала у Кавеха вспышку досады. Он прищурился, не спеша отстраняться. — Вот как? — протянул он, чуть склонив голову. — Всё, что ты можешь сказать? Аль-Хайтам спокойно выдержал его взгляд. — Ты пьян. Завтра ты сам себе за это спасибо скажешь. Кавех почувствовал, как его разочарование превращается в раздражение. — Ты всегда так, — он фыркнул, выпрямляясь и убирая руки с подлокотников кресла. — Холодный, невозмутимый… Он отступил назад, но его взгляд ещё какое-то время цеплялся за фигуру Аль-Хайтама, за линию ключиц, за чуть приподнятую голову, за спокойствие, которое, как теперь казалось Кавеху, было слишком идеальным, чтобы быть настоящим. — Тебе вообще ничего не интересно, — буркнул он, наконец развернувшись. Он быстрым шагом направился в свою комнату, чувствуя, как внутри него закипает какое-то неприятное чувство. Не злость, не обида, а что-то другое — что-то, чему он не мог подобрать название. За его спиной воцарилась тишина. Аль-Хайтам ещё несколько мгновений сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой, затем медленно перевёл взгляд обратно в книгу. Но на этот раз он так и не перевернул страницу. Он снова вернулся мыслями к тому, что произошло. К тому, что сказал Кавех. К тому, как он себя вёл. И впервые за долгое время поймал себя на том, что не может сразу найти логичное объяснение.

***

На следующее утро Аль-Хайтам, как обычно, встал рано. Собранный, спокойный, он двигался по дому без лишней спешки, словно прошедший вечер не оставил в его памяти ничего значительного. Впрочем, если бы его что-то и беспокоило, он бы, конечно, не подал виду. Кавех же, напротив, проснулся позже, с тяжестью в голове и неприятным чувством, что вчерашний разговор с Аль-Хайтамом был ошибкой. Он помнил детали смутно, но достаточно хорошо, чтобы понять: он снова пытался достучаться до того, кто никогда не отвечает в полную силу. Когда он вышел из своей комнаты и направился в сторону кухни, то первым делом заметил его. Аль-Хайтам стоял у книжного стеллажа, держа в руках очередной трактат. И — впервые за последние дни — он был в футболке. Обычной, нейтральной, не привлекающей внимания. Кавех неожиданно для себя почувствовал разочарование. Это было нелепо. До смешного нелепо. Если бы кто-то задал ему вопрос на этот счёт, он бы тут же отмахнулся, закатив глаза, и выдал что-нибудь язвительное — мол, да какая разница, что на нём надето, пусть хоть в броню облачится, лишь бы не маячил перед глазами. Но факт оставался фактом: стоило ему увидеть Аль-Хайтама в обычной футболке, как внутри разлилось странное ощущение нехватки. Сначала он даже не понял, что его так зацепило. Ну вот же, он одет. Обычная сероватая ткань, ничем не примечательная, как и сам Аль-Хайтам, когда он не ставит перед собой задачи вывести кого-то из равновесия. Всё так, как и должно быть. Так, как и было раньше, до этой дурацкой череды дней, когда тот ходил по дому в непозволительно расслабленном виде, будто бы нарочно бросая вызов. Он даже не мог сказать наверняка, но сейчас это ощущалось особенно отчётливо. Словно стоило Аль-Хайтаму снова спрятать под одеждой этот, казалось бы, незначительный, но всё же привлекающий внимание штрих — привычную наготу плеч и ключиц — как что-то в комнате изменилось. Стало холоднее? Нет, не в прямом смысле. Просто Кавех уже знал, как это выглядит без одежды, и это знание упрямо не хотело уходить на задний план. Раздражение. Да, пожалуй, это было раздражение. Раздражение на самого себя — за глупые мысли, за нелепую реакцию, за то, что он вообще зациклился на этом. Он заставил себя отмахнуться от этих мыслей, сделал вид, что его это совершенно не волнует, и, подходя ближе, не удержался от насмешливого комментария: — Наконец-то ты вспомнил, что в доме есть одежда. Аль-Хайтам даже не поднял головы. Спокойно, размеренно перевернул страницу книги, словно ничего не услышал. — Я всегда это помнил, — последовал краткий, ровный ответ. Кавех скривил губы в ухмылке, скрестив руки на груди. — Ну, значит, решил не испытывать мои нервы дальше? Аль-Хайтам наконец-то посмотрел на него. Долго, пристально, и, конечно же, без малейшей эмоции. — Не вижу смысла. Простая фраза, сказанная так, будто всё это вообще не стоило никакого внимания. Кавех хмыкнул, но внутри всё равно что-то продолжало тянуть. Раздражение не уходило. Нет, не раздражение. Что-то другое. Будто чего-то не хватало.

***

Во сне было тепло. Густое, обволакивающее, пропитывающее каждую клетку тела, заставляющее расслабляться, поддаваться, растворяться в ощущениях. Слишком настоящее тепло. Такое не бывает во снах. Аль-Хайтам чувствовал кожу под ладонями — горячую, живую, поддающуюся малейшему нажатию пальцев. Ему не нужно было видеть, чтобы понять, кого он держит, кого прижимает ближе, чьё дыхание слышит совсем рядом, у собственного лица. Кавех. Он такой же тёплый. Такой же неугомонный. Руки скользили по его телу — по плечам, по линии позвоночника, по тонкой талии, которая так легко ложилась под ладони. Кавех давил на него, а может, сам прижимался, но их бёдра соприкасались чересчур плотно, и от этого Аль-Хайтаму казалось, что воздух сгущается. Кавех целовал его. Жадно, требовательно, без стеснения, словно требовал ответной реакции, и Аль-Хайтам, ещё даже не осознав всего происходящего, уже отвечал. Губы были мягкими, влажными, открытыми — двигались и искали. Дыхание — горячее, прерывистое, отдающееся дрожью в пространстве между ними. Кавех не церемонился: одной рукой сжимал волосы Аль-Хайтама, удерживая его, другой — скользил вниз по его телу, оставляя за собой напряжённое ожидание. Аль-Хайтам не знал, где он окажется в следующий момент — на шее? На груди? А может, ниже? Каждое движение чувствовалось до абсурда ясно. Скользящий поцелуй по линии подбородка. Прикусывание губы — достаточно осторожное, но всё же ощутимое. Горячий выдох у самой шеи. — …Тебе нравится, рухи? Голос Кавеха был глухим, немного хриплым, но от этого только более притягательным. Он нежился в этом моменте, получал наслаждение от происходящего, от того, как его принимают, и это осознание — это понимание проникало в самую глубину. Аль-Хайтам вдыхал его запах, вбирал его вес, ловил его прикосновения — и его тело уже откликалось. Он знал, что всё это — сон. Но затем всё оборвалось. Аль-Хайтам проснулся резко, будто его вытолкнули обратно в реальность. В комнате было темно, но тело всё ещё оставалось горячим, слишком тяжёлым, слишком отзывающимся на непрошенные ощущения. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, пытаясь успокоить сбившееся дыхание, но тело не слушалось. Всё в нём продолжало помнить — касания, дыхание, жар чужого тела. Проклятье. Он знал, что увидит, когда посмотрит вниз. Знал, но всё равно взглянул, подтверждая очевидное. Проблема была слишком явной, слишком сильной, чтобы просто перевернуться на другой бок и пытаться игнорировать её. Аль-Хайтам закрыл глаза, с силой потер лицо, стирая остатки сна, но ощущение не уходило. Кавех всё ещё был в его голове. Его голос. Его дыхание. Его тело, такое чёткое даже сейчас. Аль-Хайтам тяжело выдохнул, раздражённо. С этим надо что-то делать.

***

На следующее утро Кавех снова проснулся позже Аль-Хайтама. Последний уже сидел в гостиной, погружённый в чтение, с той же невозмутимостью, которая порой сводила с ума. И снова — в этой чёртовой футболке. Кавех остановился в дверном проёме, чуть нахмурившись, но сам не заметил, как его взгляд заскользил по знакомым очертаниям. Нечему было удивляться: так случалось всегда, стоило ему застать Аль-Хайтама без этой раздражающей, прикрывающей слишком многое ткани, — невозможно было не смотреть. Теперь же он смотрел и сам не мог понять, почему внутри ощущалась пустота, отдалённо напоминающая разочарование. Глупость. Абсолютная, нелепая глупость. Он ведь не мог всерьёз желать, чтобы Аль-Хайтам снова ходил полуголым по дому. Просто привык? Именно. Привык, и теперь его глазам не хватало той привычной картинки, но это не значит, что он хотел её вернуть. Абсурд. Смешно. Настолько смешно, что хотелось самому над собой посмеяться. Но стоило Аль-Хайтаму заговорить, как весь воздух в лёгких вдруг застрял. — Ты так смотришь, будто разочарован, — спокойно заметил он, не поднимая взгляда от книги, но явно не пропустив ни единой детали. — Может, мне снова раздеться? Кавех дёрнулся, словно его обожгло. — Ч-что?! Всё это было сказано слишком буднично, с таким же равнодушием, с каким обсуждают стоимость стройматериалов или расписание занятий в академии, и, пожалуй, именно это выбило его из равновесия. В голосе тут же зазвенело что-то нервное, а уши неприятно запылали — чересчур яркая реакция на безобидное замечание. — Да, — безразлично повторил Аль-Хайтам, медленно переворачивая страницу, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Ты действительно выглядишь так, будто это тебя… разочаровало. Архитектор открыл рот, потом снова закрыл, чувствуя, как внутри неприятно перемешиваются раздражение и смущение. — С чего ты взял, что мне вообще есть до этого дело?! — Потому что ты уже второй день смотришь на меня так, будто у тебя отняли что-то важное. В его голосе не было ни насмешки, ни скрытой подначки — только констатация очевидного факта, но от этого Кавеху стало ещё хуже. Он вдруг почувствовал, как резко зачесались пальцы, как захотелось сжать кулаки, как хотелось что-то сказать, что-то выдать в ответ, но голова была пуста. Ни единой зацепки, ни единого слова, которое могло бы вывести его из этой глупой ситуации. Но, к счастью, Аль-Хайтам уже снова перевернул страницу, полностью погружаясь в чтение, давая понять, что эта тема для него исчерпана. И слава Архонтам. Потому что если бы он продолжил, Кавех сам не знал бы, что ответить.

***

Сны стали слишком назойливыми. Аль-Хайтам не был человеком, который игнорирует очевидное. Он прекрасно понимал, что происходит, но какое-то время позволял себе делать вид, будто может это обойти. Сны приходили ночь за ночью, с каждым разом всё ярче, всё отчётливее, всё труднее поддаваясь забвению. Он просыпался раскалённым изнутри, с шумной пульсацией в висках, с пересохшим горлом, с этой неизменной проблемой, которая требовала решения. Он терпел и пытался это игнорировать. Пытался разгадать, чего именно хочет его собственное тело. Но когда ощущения стали слишком настоящими, когда звук чужого голоса продолжал разливаться по его голове даже после пробуждения, он понял, что нужно что-то делать. Проблема не уйдёт сама собой. Аль-Хайтам не любил полумер. Если он что-то решал, то шёл до конца. Кавех дольше обычного задержался на каком-то мероприятии — впрочем, это было даже к лучшему. Ему не хотелось, чтобы тот случайно заметил его настроение, потому что Кавех обладал редкой способностью чувствовать скрытые вещи там, где их никто больше не замечал. Аль-Хайтам не планировал ничего особенного. Он просто решил, что пришло время разобраться с этим раз и навсегда. Возможно, алкоголь раскрепостит его хотя бы до такой степени, чтобы можно было поговорить. Вино показалось самым логичным выбором. Он не был пьющим человеком, но если немного ослабить контроль, позволить себе расслабиться, то, возможно, будет легче. Вино потекло в бокал тёмной волной, густой и насыщенной. Он смотрел, как оно медленно колышется у самых краёв, как оставляет тонкую, почти прозрачную плёнку на стекле, и, не раздумывая, поднёс его к губам. Глубокий, терпкий вкус разлился по языку, оставляя лёгкое тепло в груди. Он сделал ещё один глоток. И ещё. Ему не хотелось анализировать происходящее. Не хотелось поддаваться размышлениям. Он просто хотел разобраться. И этой ночью он собирался сделать это раз и навсегда. Вино согревало изнутри. Не слишком крепкое, не слишком мягкое — ровно такое, чтобы заполнить паузы в мыслях, смазать острые углы и позволить расслаблению просочиться в напряжённое тело. Аль-Хайтам чувствовал, как легче становится дыхание, как мысли теряют былую цепкость, растекаясь в сознании чем-то вязким, чуть расфокусированным. Он не напивался — разумеется, нет, он всё ещё контролировал себя, но чувствовал, как с каждым глотком что-то в нём отступает. Обычно он не позволял себе таких уступок. Всегда рассудительный, всегда собранный, всегда уверенный в том, что управляет собственным разумом не хуже, чем управляет пером на бумаге. Но человеческое тело — несовершенный инструмент, и в последнее время он всё чаще приходил к выводу, что сопротивление здесь бессмысленно. Он закрыл глаза, прислоняясь затылком к спинке кресла, позволяя себе несколько секунд покоя. Вино согревало его пальцы, лёгкие, стекало тёплой волной в живот. Он чувствовал расслабленность, пусть и зыбкую, неустойчивую. Впервые за долгое время внутри не было этого напряжения, которое тянуло его жилы долгие недели. Кавех не торопился возвращаться домой. После мероприятия он позволил себе прогуляться по освещённым улицам, впитывая прохладный ночной воздух, разминая затёкшие плечи. Вечер выдался не таким уж и плохим: несколько бокалов вина, беседы, которые приятно щекотали самолюбие, обмен идеями с заказчиками — но, как это часто бывало, в какой-то момент компания начала утомлять. Он не был пьян, но чувствовал лёгкую усталость, смешанную с расслаблением, когда, наконец, добрался до дома. Дверь поддалась под его нажим, впуская в привычный полумрак. И тут же он замер. В комнате горел свет. Кавех нахмурился. Он думал, что Аль-Хайтам, как обычно, уже спит или хотя бы заперся у себя, но вместо этого он застал его на том же самом месте, где в последний раз видел утром. Только теперь перед ним стоял бокал с вином, а в бутылке, судя по всему, оставалось не так уж и много. Кавех моргнул, несколько секунд просто смотря на него, осознавая увиденное. — Ты пьёшь? — голос прозвучал почти как обвинение. Аль-Хайтам медленно перевёл на него взгляд. — Как видишь. Кавех ещё раз бросил взгляд на бутылку и окончательно убедился, что он не ошибся. Он понятия не имел, что поразило его больше — сам факт, что Аль-Хайтам решил выпить, или то, что он явно выпил больше, чем один бокал. Кавех сбросил обувь, одновременно пытаясь разобраться в своих мыслях. В груди шевельнулось смутное чувство, которого он не мог сразу определить — то ли недоверие, то ли настороженность, то ли простой интерес. Он никак не ожидал, что, вернувшись домой, застанет такую картину: Аль-Хайтам, всегда собранный, всегда рассудительный, всегда абсолютно трезвый и хладнокровный, теперь сидел в своём привычном кресле, но выглядел необычно расслабленным. Чуть развалившись, с лёгким наклоном головы, он лениво покачивал вино в бокале, наблюдая за тем, как жидкость вращается в стекле, оставляя тёмные следы на стенках. Свет лампы отражался в его глазах, и этот рассеянный блик, смешанный с тенью, делал его взгляд неопределённым. Кавех медленно шагнул ближе, машинально скидывая с плеч накидку. Непривычность ситуации бросалась в глаза. Он прекрасно знал, что сосед не любитель алкоголя, и если тот вдруг решил изменить своим привычкам, то это явно было не просто так. — И по какому поводу? — наконец произнёс он, скрещивая руки на груди. Аль-Хайтам не сразу ответил. Он сделал ещё один ленивый, размеренный глоток, задержал вино во рту, будто смакуя, затем так же неспешно проглотил. Казалось, он вообще не спешил говорить, будто это вовсе не его дело — отвечать на вопросы. Только потом, наконец, плавно перевёл на него взгляд, чуть прищуренный, в полусонной задумчивости. — Допустим, у меня был повод. Кавех чуть наклонил голову, пытаясь поймать в его тоне намёк, но не услышал ничего конкретного. Разумеется. Что ещё можно было ожидать? Аль-Хайтам никогда не говорил прямо. — Ты вообще когда-нибудь напивался? — вдруг спросил он, прищурившись. Тот даже не задумался. — Нет. — Ответ был чётким, уверенным, мгновенным, но почему-то Кавех ему не поверил. В голосе соседа не дрогнуло ни единой интонации, однако что-то в его облике заставляло сомневаться. — И много ты успел осушить? — медленно произнёс он, скользя взглядом к бутылке на столе. Аль-Хайтам на секунду задержал взгляд на его лице. — Ровно столько, сколько счёл нужным. Кавех закатил глаза, не скрывая раздражённого хмыканья. Разумеется. Он не мог сказать ничего проще, чем эта идеально выверенная, ничего не объясняющая фраза. Он ещё раз бросил взгляд на бутылку. Почти пустая. Он мог бы сказать, что это его не касается, мог бы просто махнуть рукой, но по какой-то причине его раздражала эта ситуация. Аль-Хайтам никогда не напивался. Кавех намеренно подошёл ближе, стоя теперь буквально в паре шагов от кресла, и уже собирался сказать что-то ещё, но вдруг почувствовал взгляд. Пристальный. Тяжёлый. Глубокий, как омут. Будто пытался что-то разглядеть внутри него самого. Кавех замер, этот взгляд заставил по спине пробежать едва уловимую дрожь. Архитектор не сразу понял, почему этот взгляд зацепил его так сильно. Он был не таким, как обычно. В нём не было надменности, с которой Аль-Хайтам порой смотрел на него, не было раздражённого терпения, с которым он выслушивал его тирады, не было даже отстранённого безразличия, которое порой выводило Кавеха из себя сильнее любого спора. Нет, этот взгляд был другим. Тяжёлым, задумчивым, каким-то странно пристальным, с изучающим оттенком, будто Аль-Хайтам что-то взвешивал, обдумывал, размышлял, делая для себя какие-то выводы. И это было самое тревожное — не само выражение его лица, не эта сдержанная, спокойная поза, а то, что за всем этим явно скрывался какой-то процесс, что-то, к чему он приходил прямо сейчас. Кавех не мог точно сказать, что именно его так задело. Но почему-то в этом взгляде чувствовалось ожидание. Будто Аль-Хайтам ждал чего-то от него. Эта мысль была настолько нелепой, что Кавех чуть не усмехнулся. Он хмуро отвёл глаза, пытаясь прогнать странное напряжение, но что-то внутри будто дёрнулось, неприятно скрутилось в клубок. Было в этом ощущении что-то тревожное и одновременно — что-то неправильное. Будто не только раздражение копилось у него в груди, а ещё что-то, чему он не мог дать название. Он собирался просто проигнорировать это ощущение, заставить себя не думать, но чем дольше продолжалась эта пауза, чем сильнее он ощущал на себе этот спокойный, выжидающий взгляд, тем сильнее расползалось внутри раздражение. Кавех неожиданно почувствовал, как по телу прошла дрожь. Не явная, почти незаметная, но он почувствовал, как едва ощутимо напряглись мышцы плеч, как будто его тело инстинктивно отреагировало на этот молчаливый, почти физически ощущаемый взгляд. Он чувствовал его кожей, чувствовал, как он касается, как будто взгляд мог не просто изучать, но проникать внутрь, вскрывать мысли, чувства, ощущения. Это было невыносимо. — Ты чего на меня так смотришь? — голос вырвался резче, чем он собирался, и, чтобы скрыть это, он скрестил руки на груди, заставляя себя смотреть прямо, в упор. Он надеялся, что это придаст ему уверенности, что это поставит хоть какую-то преграду между ним и этим странным моментом, но нет — Аль-Хайтам не отвёл взгляда. Он медленно моргнул, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, что Кавех не смог сразу определить, но от этого стало только хуже. Это был не просто интерес, не просто изучающий взгляд — в нём было что-то удовлетворённое, будто только что Аль-Хайтам получил какой-то ответ, который искал. Будто он только что что-то для себя подтвердил. — Просто думаю, — спокойно сказал он, не отводя глаз. — О чём? — спросил Кавех, сам не понимая, почему его голос звучит так натянуто. — О тебе. В комнате повисла тишина. Кавех не сразу понял, как именно его пронзили эти слова. Они были сказаны просто, буднично, без тени шутки, без сарказма, без скрытого намёка — настолько естественно, что это показалось почти неправильным. Несколько секунд он даже не мог поверить, что действительно это услышал. — Обо… мне? — переспросил он, не узнавая собственного голоса. — Да, — ответ был таким же мягким, спокойным, ровным, будто это был самый обычный разговор. Но нет, ничего в этом разговоре не было обычным. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Слишком тянулась эта пауза, слишком странной была атмосфера в комнате, слишком близко ощущалось присутствие Аль-Хайтама. Всё это было неправильно. Он должен был засмеяться, сказать, что ему плевать, о чём тот думает, перевести это в шутку, в очередное подшучивание, в привычный спор, но почему-то он не мог. Он чувствовал, как напряжённо сжаты его пальцы, как грудь будто бы сдавило, но совсем не от страха и не от злости. Это было чем-то другим. И, возможно, он уже знал, как именно закончится этот вечер. Кавех всё ещё не мог заставить себя сдвинуться с места. Будто внутри него что-то остановилось, будто мир вокруг него стал размытым, неясным, будто даже воздух в комнате сделался тяжелее, гуще, как вязкий сон, из которого невозможно выбраться. Его собственные мысли, обычно быстрые, резкие, полные возмущения, вдруг наткнулись на пустоту. Не потому что ему нечего было сказать — напротив, слов было слишком много. Они смешались, спутались, потеряли смысл, запутались в ощущениях, которые он никак не мог осмыслить. Аль-Хайтам смотрел на него всё так же спокойно, выжидающе, с лёгкой тенью чего-то, что было слишком тонким, чтобы понять с первого взгляда. Какой-то намёк, какой-то вызов, какой-то холодный, почти механический интерес, за которым скрывалось нечто более сложное, более опасное. В груди архитектора всё сжалось. Ему нужно было что-то сказать, что-то сделать. Он должен был рассеять эту тишину, сбить атмосферу, сделать вид, что ничего не происходит, разрядить обстановку привычным раздражённым тоном — но он не мог. Потому что внутри него что-то дрогнуло. Гораздо глубже, чем он хотел бы признать. Он должен был уйти. Развернуться и уйти к себе, но не сдвинулся. Аль-Хайтам двинулся первым. Это движение было плавным, неторопливым, но совершенно уверенным. Не было ни резкости, ни грубости, ни принуждения — только твёрдость в действиях, только абсолютная решительность. И прежде чем Кавех успел осознать, что происходит, прежде чем его мозг успел дать команду на отступление, прежде чем он понял, что ответить, прежде чем хоть какая-то реакция прорвалась через туман мыслей — пальцы сомкнулись на его запястье. Тепло чужой ладони охватило его кожу. Хватка была достаточно сильной, чтобы он не отступил, но недостаточно, чтобы заставить его чувствовать дискомфорт. И Кавеха это почему-то охватило гораздо сильнее, чем он ожидал. Чувство захлестнуло его мгновенно. Что-то в этом было неправильным — но не потому что ему было неприятно, скорее наоборот. И это сбивало с толку ещё больше. Тело Кавеха дрогнуло, но он не сопротивлялся. А потом его потянули вперёд. Это было резко, но не грубо. Решительно. Будто для Аль-Хайтама не существовало сомнений в том, что должно произойти дальше. Воздух вырвался из лёгких. Время остановилось. Кавех ощутил чужое дыхание слишком близко. Тёплый запах вина, близость, которой не должно было быть. — Стой… стой, подожди. Ты пьян, Аль-Хайтам, — голос Кавеха дрогнул, когда он почувствовал, как его запястья оказываются в крепком захвате, лишая его возможности освободиться. Он попробовал отстраниться, но хватка оказалась неожиданно уверенной, а тепло чужой кожи прожигало его словно огонь, заставляя сердце забиться чуть быстрее. Он надеялся, что разумность возьмёт верх над этим неожиданным, странно напряжённым моментом. Но Аль-Хайтам не двинулся с места. Он не разжимал пальцы, лишь смотрел на него пронзительным взглядом, в котором отражалось что-то тёмное, настойчивое. Кавех сглотнул, ощущая, как напряжение нарастает, сковывает воздух между ними. Его попытки отступить были тщетными: пальцы учёного сомкнулись ещё крепче, и теперь их тела оказались совсем близко. Слишком близко. Тишина между ними тяжело давила, заполняя собой весь воздух. Она словно становилась осязаемой — тягучей, вязкой, не дающей ни вдохнуть свободно, ни отстраниться. Кавех чувствовал тепло чужих пальцев на своих запястьях, чувствовал, как напряглось тело учёного, как будто он сам не до конца осознавал, что делает. Пламя вина в его крови тлело, разгораясь в жар, но в его глазах отражалось не только оно. — Аль-Хайтам, ты не понимаешь, что творишь, — голос Кавеха прозвучал не так уверенно, как ему хотелось бы. Внутри разливалось странное, щекочущее ожидание, но разум всё ещё пытался подавить его, разогнать этот туман. Аль-Хайтам не ответил. Он только смотрел на него — пристально, напряжённо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Его губы были плотно сжаты, а дыхание стало глубже, чем обычно. Его взгляд скользнул по лицу Кавеха, остановился на губах, задержался там, но — едва заметное движение, почти неуловимое напряжение скул, лёгкий судорожный вдох, а затем… Губы Аль-Хайтама встретились с губами Кавеха, и в этот момент всё вокруг словно замерло. Каждое движение было медленным, как если бы время растянулось, позволив каждому из них почувствовать тяжесть и значимость этого простого жеста. Весь накопившийся за последнее время гнев и тревога, беспокойство и сожаление, перемешались в этом поцелуе, который был одновременно страстным и осторожным, как если бы оба боялись, что это мгновение может исчезнуть в любой момент. Аль-Хайтам, не отрываясь, прижал Кавеха немного сильнее. Его рука слабо скользнула по плечам соседа, и, несмотря на осторожность, в его прикосновении была ощутимая страсть. Он чувствовал, как его сердце стучит в груди, и это ощущение было таким сильным, что казалось, будто всё, что происходило до этого, было лишь подготовкой к этому единственному моменту. Кавех, в свою очередь, не оттолкнул его. Его тело напряглось на мгновение, а затем, как будто покоряясь всему, что происходило между ними, он закрыл глаза и в ответ мягко прижал губы к губам Аль-Хайтама. В этот момент он забыл обо всём, что тревожило его: о том, как долго он был разочарован, о том, как часто искал ответы и не мог найти их. Всё это растворилось в прикосновении, в котором не было слов, не было претензий и упрёков — только чувства, которые вырвались наружу. Каждый момент поцелуя ощущался как будто в замедленной съёмке. В их движениях было что-то неосознанно бережное, как если бы они боялись нарушить хрупкость того, что только что произошло. Аль-Хайтам, почувствовав, как Кавех начинает расслабляться, углубил поцелуй, его губы медленно и уверенно накрыли губы Кавеха, внимая каждому отклику, каждому мгновению этого контакта. Это не был быстрый или нетерпеливый жест. Всё было наполнено долгим ожиданием, как если бы этот поцелуй был своего рода прощением — прощением за молчание, за недосказанность и за те ошибки, которые они оба совершили. Но затем, словно пробудившись от какого-то гипноза, он почувствовал, как всё в нём протестует. Он не был готов к этому. Не сейчас. Его тело инстинктивно напряглось, и в этот момент он резко отстранился от Аль-Хайтама, отталкивая его ладонями от своей груди. — Нет, — выдохнул Кавех, глаза его были полны недоумения. Его голос дрожал от напряжения, но в нём не было мягкости. — хватит. Кавех даже не сразу понял, что снова может двигаться. Он всё ещё ощущал след этого прикосновения на коже, пока Аль-Хайтам медленно, с явным усилием разжимал руки, словно борьба внутри него достигла своей кульминации и он наконец принял решение. Он не сказал ничего. Ни оправдания, ни объяснения — только отвернулся, будто желая разорвать эту невидимую нить, натянутую между ними. Встал и, тяжело выдохнув, молча вышел из комнаты. Кавех проводил его взглядом, всё ещё ощущая дрожь, которую сам не мог объяснить. Шаги Аль-Хайтама звучали приглушённо, почти неразличимо, но ему казалось, что он слышит их слишком отчётливо. А затем за ним закрылась дверь спальни. Архитектор остался в одиночестве, посреди затихшего дома, с учащённым дыханием и непонятным холодком в груди.

***

На следующее утро дом казался непривычно тихим. Аль-Хайтам проснулся без головной боли, но с лёгкой тяжестью в голове — ощущением, словно часть воспоминаний скрыта густым туманом. Он знал свою меру, но вчера явно перебрал с алкоголем: он всё же ощущал в сознании странный разрыв, пустоту, которую не мог сразу объяснить. Вино, вечер, возвращение соседа. Всё это вспоминалось не сразу, урывками, как плёнка с дефектами, где половина кадров попросту исчезла. Он вспомнил, как сидел в гостиной, как наливал себе вино, как наблюдал за свечами, плывущими в бутылке тонким отражением. Кавех вернулся поздно, ворвался в дом. Они говорили или просто обменялись привычными колкостями? А затем — пустота. Дальше воспоминания рассыпались на обрывки: прикосновение, напряжённые пальцы, голос. Он нахмурился, соседа он этим утром ещё не видел. Само по себе это не было чем-то странным: Кавех часто просыпался позже, особенно если допоздна корпел над своими проектами. Однако стоило Аль-Хайтаму выйти из комнаты и пройти в гостиную, как что-то изменилось в воздухе, будто натянутая струна, вибрирующая, но ещё не сорвавшаяся в звук. Кавех был уже на ногах. Он стоял у стола, разложив перед собой чертежи, но его осанка была напряжённой, а движения — неестественно отрывистыми. И самое главное — стоило их взглядам пересечься, как Кавех резко отвёл глаза, будто наткнулся на нечто, чего видеть не хотел. Он нахмурился, сделал вид, что с головой погружён в свои схемы, и быстрым шагом прошёл мимо, даже не поздоровавшись. Аль-Хайтам проводил его взглядом. Случалось, что по утрам Кавех бывал не в духе — чаще всего это происходило, когда заказчики задерживали оплату, или когда он сам был недоволен своим проектом. Но сейчас было что-то другое. Учёный не сразу придал этому значение. Может, тот просто не выспался или с кем-то поругался, хотя обычно его раздражение всегда находило выход в саркастичных комментариях. Однако по мере того, как шло утро, становилось ясно: это не случайность. Кавех избегал его. Не просто избегал, а сознательно, с явной настойчивостью: уходил в свою комнату, когда Аль-Хайтам заходил в гостиную, задерживался в ванной дольше обычного, появлялся на кухне только тогда, когда был уверен, что там никого нет. Он даже не бросал в его сторону привычных язвительных фраз — никаких замечаний о том, как Аль-Хайтам пьёт свой кофе, как сидит за книгой, как игнорирует окружающий мир. Не пытался спорить, не цеплялся к нему без причины — ничего, что обычно казалось им обоим естественным. Это странно. Аль-Хайтам не задавал вопросов. Пока. Он наблюдал и пытался вспомнить: Что же между ними произошло той ночью, чего он сейчас не мог сложить воедино? Учёный не спешил делать выводы, но очевидно было одно: Кавех избегал его намеренно. Не просто не попадался на глаза, а будто бы специально выстраивал дистанцию, тщательно следя за тем, чтобы их пути не пересекались. И чем больше времени проходило с их последнего разговора, тем яснее становилось, что причина крылась не в очередном капризе или мелком раздражении, а в чём-то куда более серьёзном. Он пытался вспомнить детали того вечера. Фрагменты воспоминаний всплывали в голове урывками, как рваная киноплёнка: возвращение Кавеха домой, его голос, чуть более приглушённый, чем обычно, лёгкая, почти неуловимая расслабленность в движениях, медленный жест, когда тот стянул накидку, а затем всё исчезало, оставляя после себя ощущение странной пустоты. Однако интуиция подсказывала Аль-Хайтаму, что что-то важное он упускает. В течение дня он несколько раз специально выходил в гостиную, надеясь, что Кавех случайно натолкнётся на него или хотя бы оставит какой-нибудь намёк, но тот был слишком осторожен. Его почти не было видно, и даже когда он мельком проходил мимо, то делал это с такой напряжённой сосредоточенностью, будто боялся одного лишь зрительного контакта. А потом случилась ещё одна мелочь, которая только подтвердила его догадки. Они случайно столкнулись в дверном проёме. Кавех едва заметно замер, будто не сразу понял, что перед ним стоит Аль-Хайтам, а потом так же быстро, почти резким движением, отступил в сторону, пробормотав короткое и отрывистое: — Дай пройти. — и ушёл. Аль-Хайтам остался стоять на месте, проводив его задумчивым взглядом. Это было даже забавно. — Значит, всё-таки произошло что-то важное, — тихо проговорил он себе под нос, скрестив руки на груди. Он мог бы прямо спросить у Кавеха, в чём дело, но это было бы слишком просто. И бесполезно. Кавех был упрям, как никто другой, а если он уже решил, что дистанция — лучший выход, то выбить из него правду будет не так-то легко.

***

Кавех не мог понять, что раздражало его сильнее: поведение Аль-Хайтама в тот вечер или то, что он сам никак не мог перестать о нём думать. Всё должно было быть проще. Они давно уже жили под одной крышей, давно привыкли к выходкам друг друга, давно осознали, что никуда друг от друга не денутся, но что-то изменилось. Кавех чувствовал это каждой клеткой, но отказывался признавать. Ему хотелось бы сказать, что вся эта ситуация просто бесит его. Что она глупая, нелепая, что ничего особенного не произошло и не стоило об этом задумываться, но, сколько бы он ни повторял эти слова про себя, разум упрямо возвращал его к тем минутам. К тому, как горячими были руки Аль-Хайтама, когда сжимали его запястья. К тому, как он смотрел на него — пьяно, тяжело, с каким-то странным выражением, будто разглядывал не просто соседа, а что-то, принадлежащее ему по праву. К тому, как близко они были. К тому, как сердце в тот момент билось о рёбра так, будто собиралось вырваться наружу. К тому, как младший накрыл его губы своими. Кавех чувствовал, как горели его щеки, когда он вспоминал этот миг. Ему хотелось бы сказать, что это злость — злость на наглость Аль-Хайтама, на его поведение, на то, что он в очередной раз позволил себе что-то лишнее, но разве это не ложь? Кавех зажмурился, будто это могло помочь ему стереть эти воспоминания. Всё было куда сложнее. Вечер тянулся лениво, с той же спокойной, но фальшивой размеренностью. Кавех по-прежнему не выходил из своей комнаты. Ни чтобы пожурить Аль-Хайтама за его привычку разбрасывать вещи, ни чтобы выдать очередную язвительную реплику о том, как его сосед снова бездумно закопался в книги. Аль-Хайтам поднялся со своего места и, неспешно направившись в кухню, нарочно громко задел посуду, создавая шум, который Кавех не мог не услышать. Он налил себе чай, облокотился о стол и, немного помедлив, лениво бросил в сторону закрытой двери: — Ты собираешься там сидеть до утра? — в ответ тишина. Аль-Хайтам усмехнулся. — Или ты теперь решил избегать меня? Где-то в глубине комнаты Кавеха послышался лёгкий скрип — звук сдвинувшегося стула, мгновенный и почти неслышный, но достаточный, чтобы понять: его слова были услышаны. Аль-Хайтам спокойно сделал глоток чая и, не дождавшись ответа, направился к выходу, собираясь уйти. Но в этот момент за его спиной раздался другой звук — более явственный, почти торопливый. Дверная ручка опустилась, деревянное полотно с лёгким щелчком отворилось, и в проходе показался Кавех. Он выглядел так, будто сам не ожидал, что всё-таки решится выйти. Его губы чуть дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Аль-Хайтам неторопливо обернулся, сделав вид, что совершенно не удивлён. — Значит, ты всё-таки решил показаться. Кавех раздражённо вздохнул, провёл рукой по волосам, отчего несколько прядей упали ему на глаза, и, даже не пытаясь их убрать, посмотрел на соседа. — Я не избегаю тебя, — его голос был немного напряжённым, будто он сам старался в это поверить. — Правда? — Аль-Хайтам чуть склонил голову. — Я просто… у меня было много дел. — Кавех отвёл взгляд. — Конечно. — тон был совершенно нейтральным, но именно это почему-то вывело Кавеха из себя. Он сжал кулаки, нахмурился и хотел было что-то возразить, но в последний момент передумал. Просто выдохнул и покачал головой. — Знаешь что? Забудь. — Аль-Хайтам смотрел, как он развернулся и направился обратно в комнату. Но в этот раз он уже не позволил ему так просто уйти. — Кавех. — Тот остановился. Спина архитектора напряглась. Учёный поднял голову и встретился взглядом с Кавехом. Тот замер в дверном проёме, сжав пальцы в кулаки. Его поза была напряжённой, движения — чуть резковатыми, будто он заставлял себя оставаться здесь. — Ты так и будешь ходить вокруг да около? — произнёс аль-Хайтам ровным голосом, чуть прищурившись. Кавех дёрнулся, будто его застали врасплох. — Я не понимаю, о чём ты, — буркнул он, неловко поворачиваясь в сторону кухни, но не делая ни шага вперёд. — Да и вообще, тебе-то какое дело? — Может быть, мне интересно. Кавех нахмурился. — В этом-то и проблема! — он сердито махнул рукой, но тут же осёкся и сжал пальцы в кулак. Его голос сорвался на досадливый смешок. — С тобой невозможно разговаривать. — Правда? — учёный отложил книгу и опёрся локтём о подлокотник, рассматривая его внимательно. — Да! — в голосе Кавеха зазвенело раздражение, он не выдержал и шагнул вперёд. — Ты никогда ничего не говоришь прямо, ты просто… просто сидишь со своей вечной невозмутимостью и смотришь, как я злюсь! — Возможно, потому что мне нравится смотреть, как ты злишься. — Кавех зло сощурился, но тут же отвёл взгляд. — Бессмысленный разговор… — Конечно. — это слово прозвучало так спокойно, что Кавех вдруг ощутил, как внутри всё сжалось. Неизвестно, что именно в нём его задело, но в груди разгорелось странное, раздражающее чувство — смесь злости и какого-то смутного разочарования. Он стиснул зубы, развернулся и направился к выходу, но, едва дойдя до двери, резко остановился и снова посмотрел на Аль-Хайтама. — Не смей больше так делать. — Что именно? — голос у него был всё таким же спокойным, даже чуть ленивым, но Кавеху показалось, что он задал этот вопрос с вызовом. — …не смей так делать, если не собираешься отвечать за последствия. — в глазах архитектора вспыхнуло что-то, что было на грани злости и чего-то ещё. Чего-то, что Аль-Хайтам пока не мог определить. В доме повисла тишина. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. И он вдруг понял, что не хочет вспоминать тот вечер. Ему было куда интереснее узнать, к чему всё это приведёт дальше. Последующие дни Кавех продолжал его избегать, причём с куда большим рвением, чем прежде. Теперь он не просто не заговаривал с Аль-Хайтамом первым — он буквально исчезал из комнаты, стоило тому появиться. Если раньше их пересечения были естественными и неизбежными — за обедом, на кухне, в коридоре, — то теперь Кавех ухитрялся даже этого избежать. Он выходил раньше и возвращался позже, запирался в своей комнате, делал вид, что слишком занят. А когда столкнуться всё же приходилось, отводил взгляд и ограничивался короткими, сдержанными фразами. Аль-Хайтам не мог не заметить этого. И поначалу он не придавал значения — мало ли, Кавех был вспыльчив, мог обидеться на что угодно. Он всегда отходил сам, стоило оставить его в покое. Но прошёл день. Затем другой, Кавех всё так же избегал его, и Аль-Хайтам не знал, почему это его беспокоило. Он мог бы не обращать внимания. Он мог бы списать это на капризы, настроганную гордость, неважно. Мог бы сделать вид, что ничего не произошло. Память подводила его, оставляя лишь разрозненные ощущения: вкус вина на губах, едва ощутимую теплоту кожи под ладонями, какое-то приглушённое биение сердца — то ли своего, то ли чужого. Всё смешалось, как будто это был не реальный момент, а всего лишь продолжение сна, из которого он так и не вышел. Но что-то всё же было. Кажется, он говорил с ним. Или, может, пытался? Вспышка чего-то светлого, чуть насмешливого — голос, выражение лица, но всё это ускользало, стоило Аль-Хайтаму попытаться ухватить воспоминание. Он не знал, что именно произошло, но если сосед теперь избегает его так настойчиво, значит, что-то важное. И если он сам этого не вспомнит, то единственный, кто может пролить свет на ситуацию, — это Кавех. Но вот беда: Кавех не собирался с ним разговаривать. Учёный долго не решался что-то предпринять. Он не был человеком, который просит прощения, тем более за поступки, о которых не помнит. Но он понимал, что если ничего не сделает, ситуация может затянуться. И вот, сам не зная почему, он направился на большой базар. Кавех — большой любитель выпивки, он любил дорогое, изысканное, раритетное вино. Так почему бы не попробовать этот метод?

***

Когда Кавех приблизился к хижине Тигнари, его душу наполняли противоречивые чувства. Запах свежей зелени, пряных трав и влажной земли словно обвивал его, но в его сердце кипела тревога, а в мыслях — неясное раздражение. Гандхарва, всегда отрешённое и мирное место, не приносило облегчения. Напротив, оно лишь усиливало его внутреннее беспокойство, которое не отпускало. Он не мог точно сформулировать, что именно его тревожило, что именно не так в ситуации с Аль-Хайтамом. Всё казалось внешне неизменным, но внутри него, как туман, расползалась странная неясность. Вроде бы всё стабильно, но одновременно что-то было сжато, подавлено, и каждый день приносил лишь увеличение этой неудовлетворённой неопределенности. Когда Кавех вошёл в хижину, тот сидел за столом, погружённый в работу. Его внимание было сосредоточено на мелких деталях, что характерно для Тигнари, — среди зелёных стеблей, трав и незапамятных инструментов он казался в своей стихии. Тигнари не сразу заметил Кавеха, но как только поднял взгляд, его лицо озарилось той самой доброжелательной, почти безмятежной улыбкой, которая всегда успокаивала Кавеха. Но сегодня эта улыбка не смогла рассеять тревогу, что витала в воздухе. — О, Кавех! Рад тебя видеть, — сказал Тигнари, чуть приподнявшись с места, излучая тепло, которое было столь свойственно ему. — Что привело тебя в Гандхарву? Кавех сел напротив Тигнари, не ответив на приветствие с таким же энтузиазмом. В его голосе сквозила тяжесть недавних раздумий, а выражение лица было затуманено внутренними беспокойствами. — Просто хотел поговорить, — проговорил он, не в силах скрыть свой мрак. — Не знаю, что делать. Всё как будто что-то не так, но я не могу понять, что именно. Тигнари, понимающий, что порой самым важным бывает просто выговориться, молча кивнул, приглашая Кавеха продолжить. Его внимательный взгляд не преследовал цели дать немедленный совет, он был просто готов выслушать. В этом было нечто успокаивающее, почти философское, что вызывало в Кавехе желание заговорить. — С Аль-Хайтамом… всё странно, — начал он, пытаясь разобраться в собственных чувствах. — Я не могу понять, что происходит. Он стал другим, но не могу точно сказать, что именно изменилось. Его взгляд встретился с глазами Тигнари. Тот продолжал слушать, без всякой настойчивости, и это только усиливало беспокойство Кавеха. Он чувствовал, что это не просто вопрос недоразумений, что здесь скрыто нечто большее, что требует осознания. — Может, вам стоит поговорить? — предложил Тигнари, его голос мягкий и ровный. — Ты ведь не пробовал выяснить, что с ним? Кавех почувствовал раздражение, как вспышку, которую трудно было скрыть. Конечно, Тигнари прав. Этот совет был логичным, но, казалось, не подходил к его ситуации. Он сам-то не понимал, что с ним происходит, и эти простые решения лишь усугубляли ощущение безвыходности. — Я не знаю, что с ним, — выдохнул он, нервно проводя рукой по лбу. — Но он стал каким-то другим. Я не могу забыть, как всё началось. Но теперь всё не на своём месте. Тигнари, склонив голову, продолжил слушать, не перебивая, понимая, что за словами скрываются гораздо более глубокие переживания, чем сам Кавех осознаёт. Он знал, что тут не просто чувства неопределённости, а личный внутренний конфликт, который требовал разрешения. — Ты чувствуешь, что что-то изменилось, — сказал Тигнари с тихим сочувствием. — И это беспокоит тебя, если ты не поговоришь с ним, если не разоберёшься в своих чувствах, то ничего не изменится. Молчание лишь усугубит ситуацию. Эти слова задели Кавеха глубже, чем он мог бы ожидать. Он знал, что Тигнари прав, но признать это было трудно. Мысль о разговоре с Аль-Хайтамом, о признании собственных чувств — была невыносимо тяжёлой. Он не был готов открыться, не был готов встретиться с тем, что может разрушить то, что он так старательно выстраивал. — Я просто не готов, — прошептал он, чуть покачав головой, его руки беспокойно нервничали по столу. — Не готов к такому разговору. Тигнари молча кивнул. Его лицо не выражало осуждения, лишь понимание. — Всё зависит от тебя, — ответил он мягко. — Ты сам решаешь, когда быть готовым. Но помни, что молчание — тоже выбор. Время не ждёт. Эти последние слова оставались в воздухе, как вызов, к которому Кавех не был готов. Он встал и направился к выходу. Невозможно было не почувствовать, что что-то изменилось, даже если решение ещё не пришло. В его сердце была тяжесть, но теперь хотя бы появилась возможность взглянуть на проблему с другой стороны. — Спасибо, — сказал он, открывая дверь и направляясь в свет, где воздух был так же свеж и неясен, как и его мысли. — Я подумаю над твоими словами. Тигнари кивнул в ответ, и Кавех почувствовал, как напряжение немного утихло, но не ушло. Он знал, что впереди будет разговор, сложный и болезненный, но, возможно, именно он приведёт к разрешению, которого он так долго избегал. Когда Кавех вернулся домой, его шаги были тяжёлыми, а мысли — перегружеными. Весь день был наполнен бессмысленным ожиданием, и сейчас, оказавшись в своём доме, он ожидал, как всегда, встретиться с Аль-Хайтамом, но комнаты были пусты. Он чувствовал, как напряжение нарастает с каждым шагом. Где-то в глубине души он интуитивно знал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. Ожидаемая встреча с Аль-Хайтамом, на которой он надеялся, откладывалась. Когда он прошёл в свою комнату, то заметил нечто странное — на столе стоял ящик с вином. Он сразу узнал его — это было вино, которое Аль-Хайтам иногда приносил, когда хотел сделать что-то особенное или же, как он это называл, “загладить вину”. Кавех почувствовал, как его сердце учащенно забилось. Он был слишком загружен мыслями, чтобы не заметить лёгкое чувство раздражения. Почему Аль-Хайтам оставил это вино, не сказав ему ни слова? Это было похоже на очередную попытку извиниться. Раздражение охватило его, и он не знал, почему чувствует себя так, как будто его принудили к тому, чтобы принять этот жест. Как только Кавех скинул накидку и подошёл к столу, раздался лёгкий звук открывающейся двери, и в комнату вошёл сам Аль-Хайтам. Он был, как всегда, спокойным и собранным, но в его глазах сверкал оттенок тревоги. Он заметил ящик с вином и, не скрывая лёгкой улыбки, сказал: — Ты вернулся. Я принес вино, как извинение за недавние недоразумения. Надеюсь, что это поможет хоть немного восстановить баланс между нами. Кавех замер, его взгляд с силой зафиксировался на Аль-Хайтаме. Он хотел было что-то сказать, но злость и непонимание перевесили. Он не мог понять, зачем всё это. Почему это казалось ему таким странным, будто это было нечто большее, чем просто жест? — Ты не думаешь, что это слегка… странно? — выдохнул он, сжимая кулаки. Аль-Хайтам, казалось, понял, что Кавех был не в восторге от такого подхода, но его лицо осталось невозмутимым, как всегда. Он подошёл ближе и взглянул на вино, затем мягко произнёс: — Я думал, что это поможет тебе почувствовать, что я хочу попросить прощения. Но, возможно, я ошибся в своём подходе. Кавех почувствовал, как вспышка раздражения усиливается. Он не знал, что сказать, но одно было ясно: он не мог принять этот жест просто так, не разобравшись. Он не хотел, чтобы отношения стали чем-то поверхностным, без ясности и объяснений. — Ты не можешь так просто приходить и приносить вино, как если бы всё было решено, — сказал Кавех, едва сдерживая гнев. — Ты даже не знаешь, что именно хочешь исправить! — Но ведь это сработало. Кавех почувствовал, как гнев немного отступил, но всё равно остался раздражённым. Он не мог понять, почему Аль-Хайтам так долго не мог открыться, почему не пытался решить всё прямо. И, тем более, почему снова надеялся, что жест вроде вина сможет что-то изменить. Но теперь, когда он смотрел на его лицо, он мог почувствовать, что под этим холодным внешним видом скрывается нечто большее. — Ты не можешь просто замаливать вину таким образом, — сказал Кавех, голос его стал спокойнее, но не менее серьёзным. — Нам нужно поговорить. — Аль-Хайтам стоял перед ним, молчал, но, казалось, что он наконец понял, что Кавех не примет вино в качестве извинений. Кавех стоял в тени, его плечи напряжены, а взгляд, направленный на Аль-Хайтама, был полон противоречивых чувств. Он не мог поверить, что их разговор о том, что случилось в ту ночь, выглядел так, как сейчас. То, что для него было важным моментом, для Аль-Хайтама оказалось пустяком. Он чувствовал, как злость и разочарование переполняют его, но он не мог выплеснуть все это наружу — слишком много сомнений и эмоций перемешались в его душе. — В ту ночь ты поцеловал меня, — сказал Кавех, едва сдерживая дрожь в голосе, когда его слова едва не срывались на крик. Он отвернулся, пытаясь скрыть своё смущение, но не мог скрыть напряжения, которое нарастало между ними. Аль-Хайтам, стоявший перед ним, казался настолько холодным и собранным, что Кавеху стало ещё более неловко. — Я помню, что решил выпить немного, — сказал Аль-Хайтам, не спеша двигаться. Его голос был тихим, но слишком ровным, почти отстранённым, как если бы всё происходящее не имело особого значения. — Но что было дальше, я не помню. Кавех почувствовал, как его грудь сжалась. Эти слова прозвучали так, как будто Аль-Хайтам пытался снять с себя всю ответственность. Он был пьян, и это оправдывало всё? Для Кавеха нет. Это была не просто случайность. Он почувствовал, как его лицо начинает краснеть. Кавех был так возмущён, что не знал, как реагировать. Он смотрел на Аль-Хайтама, пытаясь осознать, как тот мог оставаться таким спокойным и отстранённым. — И всё же, для меня это было важно, — сказал Кавех, чувствуя, как в его голосе всё больше появляется раздражение. — Ты поцеловал меня, и это не было случайностью, даже если ты был пьян! Я не могу просто забыть это. Аль-Хайтам, выслушав его, сделал шаг вперёд. Его движение было уверенным, но не спешным, как всегда. Он смотрел на Кавеха с каким-то почти философским спокойствием, которое бесило его собеседника. — Скажи, ты бы поцеловал меня, если бы не был пьян? — Кавех посмотрел на Аль-Хайтама, его вопрос завис в воздухе, словно непрошеная тень. Его сердце билось чуть быстрее, чем обычно. Он не знал, что ожидать от своего соседа. Он был сдержанным человеком, который редко позволял себе импульсивные поступки. Аль-Хайтам не спешил отвечать. В его глазах было что-то непередаваемое — какая-то тишина, непроницаемая решимость, но в то же время неуловимая растерянность. И, возможно, именно это и побудило его сделать шаг вперёд, тем самым нарушив хрупкую границу, которую они оба выстраивали вокруг себя. В какой-то момент Кавех почувствовал, как в одно мгновение пространство между ними сузилось. Взгляд аль-Хайтама был намеренным, как и его движения. Его губы едва коснулись губ архитектора — сперва осторожно, почти как случайное прикосновение. Но что-то в этом прикосновении оказалось настолько настоящим и напряжённым, что Кавех не успел осознать, как оказался в поцелуе. Аль-Хайтам, словно испытывая порыв, глубже погрузился в этот момент, и поцелуй стал более уверенным, чуть требовательным. Кавех не мог понять, что происходит. Его мысли путались, не успевали за тем, что происходило в их теле. Он чувствовал тепло и ощущение присутствия Аль-Хайтама, ощущал, как тот, казалось, отдаляется от своего привычного сдержанного образа. Губы Аль-Хайтама касались его всё дольше, с мягким давлением, и Кавех, несмотря на все свои чувства, не мог отстраниться. Тело Аль-Хайтама было почти неощутимо близким, его запах, едва уловимый, был таким знакомым и чужим одновременно. Этот поцелуй не был таким, как в ту ночь, когда Аль-Хайтам был пьян. Он был продуманным, обдуманным, и всё в нём казалось больше чем просто импульсом. Когда учёный наконец отстранился взгляд его был всё таким же уверенным. Кавех, ошеломлённый, не знал, что сказать. Он был в ловушке своих собственных мыслей, не понимая, что ему чувствовать, что говорить. Он знал только одно: Аль-Хайтам сделал этот шаг, который, как бы он ни пытался это объяснить себе, изменил их отношения. Его пальцы, словно подчиняясь неким неосознанным импульсам, медленно потянулись к шее Аль-Хайтама. С удивительной решимостью, Кавех протянул руки и потянул его к себе, не позволяя отстраниться. Он почувствовал, как младший, уже немного напряжённый, замер. Его взгляд был сосредоточенным, но в тот момент он не сделал шаг назад. Кавех сам притянул его ближе и, как в каком-то порыве, снова втянул его в поцелуй. Это было иначе. Это не было пассивным продолжением того, что было раньше. Теперь поцелуй был полным обострённым чувством, напряжённым и выразительным. Кавех, чувствуя, как всё внутри него переполняет напряжение и желание, сам взял на себя инициативу, углубляя поцелуй, в котором не было места сомнениям. Всё, что он хотел, было прямо здесь, и не было смысла продолжать скрывать это. Его губы, чуть шершавые и холодные, скользили по его губам, и Кавех почувствовал, как отзывается его тело, когда внизу приятно потянуло. Глухой, рваный вздох вырвался из губ архитектора прежде, чем он успел его подавить. Грудь сжалась от переполняющего, слишком сильного, слишком явственного ощущения. Рассудок, обычно такой ясный, затуманился от жара, от этого поцелуя, от чужого дыхания, от медленного, слишком чувственного движения губ, от рук, которые вдруг легли ему на талию. Его вдох был прерывистым. Воздуха не хватало. Слишком жарко. Слишком близко. Слишком правильно. И, когда чужие ладони скользнули по его спине, Кавех понял, что уже проиграл. Всё вокруг словно замедлилось, как если бы сама реальность на мгновение поддала слабину. Тело Кавеха отреагировало быстрее разума, уступая, позволяя пальцам Аль-Хайтама скользить по его коже, исследуя каждое движение, словно он был для него чем-то знакомым, чем-то важным. Глубокие, тревожные в своей твердости поцелуи продолжали касаться его губ. Аль-Хайтам был спокойным, но в этом спокойствии было что-то почти невидимое, почти неуловимое — настойчивость. Чувство, что всё это уже давно должно было случиться, как естественный результат длительного, молчаливого напряжения между ними. В какой-то момент Аль-Хайтам оторвался от него на мгновение, как будто давая ему передышку. Но это не был момент для свободы. Кавех почувствовал, как горячее дыхание проникло между ними, не оставляя пространства для свободы, только молчающую власть, только ощущение ближайшей, неизбежной близости. Ему не нужно было думать, не нужно было оценивать последствия, потому что в этот момент единственное, что имело значение, — это ощущение того, что его тело по-настоящему откликается на всё это. Словно границы, которые он сам ставил, теперь исчезали, и каждое касание стало не просто импульсом, а чем-то важным, чем-то, что он мог бы позволить себе. И именно тогда он вдохнул глубже, когда его пальцы сами собой нашли грудь аль-Хайтама, проводя линию вдоль той самой футболки, тянущейся через его живот. И аль-Хайтам, кажется, понял чего хочет и хотел все эти дни старший. Он медленно поднял руки, затем аккуратно захватил край футболки и потянул её вверх. Материя мягко скользила по его коже, при этом его движения были плавными, сдержанными, словно каждый жест был продуман до мелочей. Когда ткань достигла груди, он ненадолго задержал её, оглянувшись на Кавеха, будто проверяя реакцию. Затем, с лёгким усилием, он полностью снял её, открывая грудь и живот, позволяя воздуху коснуться обнажённой кожи. Уверенным движением Кавех потянул руку вперёд, её пальцы будто сами стремились к оголённой груди Аль-Хайтама. Его ладонь медленно, с явным намерением, поднялась, но, едва касаясь его кожи, она вдруг замерла. В его глазах промелькнуло замешательство, как если бы он неожиданно осознал, что этот шаг был слишком быстрым, что момент оказался важнее, чем он хотел бы признать. Рука чуть замедлилась, пальцы почти коснулись груди, но в последний момент, словно не желая терять контроль, он отвёл её, не дождавшись полного прикосновения. — Могу я… — не успел закончить Кавех, как тут его перебил младший: — Можешь. И он это сделал. Сначала его пальцы слегка коснулись кожи, затем уверенно и медленно приложил руку к его груди, ощущая мягкость и тепло. Ладонь, словно изучая каждый сантиметр, скользила вдоль гладкой поверхности, мягко сжимая кожу. Он медленно провёл рукой от шеи вниз, ощущая, как под пальцами играют мышцы, и как дыхание Аль-Хайтама становилось немного прерывистым. По мере того как его рука спускалась, она обвивала талию, чувствуя её лёгкое напряжение, прежде чем остановиться на соске, едва касаясь его. Аль-Хайтам, не отпуская Кавеха, вдруг сделал решительный шаг вперёд, почти интуитивно, ощущая, как его тело начинает действовать быстрее разума. Он взял того под бедра, крепко и уверенно, заставляя их два тела оказаться ещё ближе друг к другу. Кавех едва успел произнести слово, как младший уже приподнял его, и их лица снова соединились в поцелуе — глубокий, страстный, как если бы каждый из них пытался понять, что именно теперь между ними. Его пальцы скользили по тонким изгибам Кавеха, с каждым движением все более уверенно удерживая его, как будто этот момент был тем, на что они оба так долго шли, даже не осознавая. Аль-Хайтам вел его к постели, и каждое его движение было рассчитано, почти преднамеренное. Он не спешил, но и не давал Кавеху шанс отступить. Его глаза не отрывались от того, как архитектор реагировал на его прикосновения, и как с каждым шагом всё больше и больше раскрывал ему что-то важное. Когда они, наконец, оказались у кровати, Аль-Хайтам аккуратно, но твёрдо уложил Кавеха на мягкие простыни, и на мгновение его взгляд задержался на его лице. В нем было что-то тяжёлое, молчаливое — почти как если бы он ждал ответа, подтверждения того, что они действительно готовы двигаться дальше. Кавех, подняв взгляд, слегка улыбнулся, но в его глазах была та же непостижимая смесь возбуждения и нервозности. Аль-Хайтам наклонился, снова целуя его, теперь с мягкой настойчивостью. — Кто бы мог подумать, что ты можешь быть таким страстным… — Кавех усмехнулся, голос его был низким и слегка хриплым, как если бы он сам ещё не мог поверить в происходящее. Его глаза сверкали азартом, а уголки губ поднимались в лёгкой насмешке, но в этом было что-то большее, нечто, что заставляло его дыхание сбиваться. Он ощущал, как каждая черта лица Аль-Хайтама становится для него всё более и более притягательной. Даже сдержанность, которая была свойственна ему, вдруг казалась в этом контексте невероятно возбуждающей. Кавех не мог не заметить, как вся эта ситуация неожиданно стала намного более напряжённой, чем он мог себе представить. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, которые они обменивались, все это складывалось в нечто, что он не мог предсказать, но в то же время не хотел останавливаться. Кавех снова посмотрел в глаза Аль-Хайтаму, а затем его взгляд переместился вниз, заметив чужое напряжение. — Что собираешься с этим делать? — Кавех произнёс эти слова с лёгким, почти игривым вызовом в голосе, его глаза заиграли новым, более дерзким огоньком. Он чувствовал, как напряжение в комнате возрастает с каждой секундой, и, не дав Аль-Хайтаму ответа, едва ли не в тот же момент надавил ему коленом между ног, заставив его тело ощутить всю тяжесть этого легкого, но решительного движения. Его колено, крепко и уверенно, упёрлось в пах младшего, вызывая в нём четкую реакцию. Это был почти вызов, игра, в которой каждое движение было рассчитано, каждое слово могло изменить атмосферу. Кавех знал, что именно таким образом он может добиться того, чтобы Аль-Хайтам перестал контролировать ситуацию. В его взгляде была насмешка, но она не скрывала того интереса и напряжённой энергии, что витали в воздухе между ними. Он медленно двигал коленом, будто проверяя реакцию Аль-Хайтама, его глаза в этот момент не отрывались от лица соседа, внимательно наблюдая за каждым изменением выражения. — Может, ты мне с этим поможешь? — Прошептал на ухо аль-Хайтам, его слова скользнули, как мягкая тень, но их тепло было невыносимо явным, словно раскалённый воздух. Каждый звук, отозвавшийся в его ушах, был пронизан лёгким налётом жара, а дыхание говорящего казалось таким близким, что оно обжигало кожу, на мгновение мир стал тесным. Ни секунды не думая, Кавех, будто подчиняясь неумолимому порыву, внезапно наклонился вперёд, его губы стремительно нашли губы младшего. Этот поцелуй был беззастенчивым, насыщенным, будто сам воздух вокруг них сжался, а время потеряло свою твёрдость и стало аморфным, растягиваясь в долгие мгновения. Его руки, уверенные и страстные, заскользили по спине аль-Хайтама, притягивая его к себе с той силой, будто они могли раствориться друг в друге. Аль-Хайтам почувствовал, как его сердце сжалось в груди, его дыхание стало прерывистым, но он не мог отвести взгляд и не мог отстраниться. Этот поцелуй был не просто жестом желания, он был тем, что пыталось выразить нечто большее — какую-то внутреннюю бурю, глубокое и непонимаемое чувство, которое в тот момент охватило его с головой. Его пальцы, словно подчинённые этому импульсу, впились в простыни по обе стороны от головы Кавеха, пытаясь найти опору в этом стремительном потоке эмоций. Пока аль-Хайтам раздевал его, Кавех, не отрываясь, продолжал целовать, уверенно проводя языком по его губам, и каждое касание было мягким, но настойчивым, как обещание чего-то неизведанного и полного глубины. Аль-Хайтам ощущал, как его собственные чувства накатывают волнами, обрушиваясь на него с такой силой, что он едва успевал их осознавать. Каждый вдох Кавеха, каждое его движение, каждый его взгляд казались такими близкими, что аль-Хайтам терял ощущение пространства, времени и всего, что было вокруг. В этот момент существовал только он и этот мужчина, и ничто другое не имело значения. Неожиданно Кавех оказался не просто перевёрнутым на живот, но и под тяжестью силы чужого тела был прижат к мягким простыням, так, что каждое его движение оказалось не только ограничено, но и практически невозможным. Более того, уже через мгновение его заставили прогнуться в спине, выпятив зад. — Я заинтригован, — прошептал Кавех, его голос был едва слышен, словно он боялся нарушить хрупкую атмосферу, что окутывала их. Его слова, насыщенные глубоким смыслом, как бы проникая в самые уголки души аль-Хайтама, остались в воздухе, словно загадка, которую невозможно было разрешить. — Ты слишком много болтаешь, — произнёс аль-Хайтам, его голос звучал тихо, но с неоспоримой остротой, как лезвие, что едва касается кожи. — Так заткн… Ммм.. — аль-Хайтам мазнул языком на пробу по напряжённому колечку мышц и сжал ягодицы, это мгновенно заставило Кавеха обернуться. — что.. ты что делаешь? Ответа не последовало, язык младшего коснулся сфинктера. Широким мазком он прошелся от кольца к мошонке. Кавех заскулил от удовольствия. Он попытался что-то сказать, но всё, что он смог издать, — это прерывистый вздох, когда губы аль-Хайтама опустились на его кожу, оставляя горячие поцелуи вдоль внутренних сторон ягодиц. Его пальцы сжали простыни, а тело напряглось, ожидая следующего прикосновения. Язык аль-Хайтама проникал внутрь, заставляя архитектора глухо стонать. Аль-Хайтам медленно прекратил свои действия, замирая на мгновение, как будто осознавая, что необходимо сделать следующее. — У нас нет… — начал учёный, но его перебили: — Есть. Под кроватью. Потом рука младшего, тянущаяся под кровать, как бы замерла в воздухе, прежде чем погрузиться в тёмное пространство под ней. Он осторожно пошарил, скользя по холодной поверхности, пока его пальцы не столкнулись с чем-то твёрдым, едва ли не металлическим. Взвесив на мгновение в руках, он аккуратно достал предмет из-под кровати. Флакон с лубрикантом. — Откуда у тебя это? — сдержанно и немного настороженно спросил Аль-Хайтам, его голос прозвучал с оттенком серьезности, как если бы он пытался найти объяснение этому неожиданному повороту. — А ты как думаешь? — прозвучал вопрос, и он повис в воздухе, как неожиданный вызов. Этот вопрос застал учёного врасплох, словно невидимая сила вытолкнула его из привычного спокойного состояния. — Ты… — запнулся аль-Хайтам, когда сознание на несколько мгновений поглотила растерянность. — Да! — раздражённо выпалил Кавех, его голос звучал резко, как если бы каждое слово было вложено в него с усилием. — С кем? — спросил Аль-Хайтам, его голос звучал с неожиданным оттенком интереса, почти по-собственнически, как если бы этот вопрос был не просто любопытством, а попыткой контролировать ситуацию. Его взгляд стал более внимательным, и хотя он пытался скрыть свою реакцию, в его глазах всё равно проскакивала некая скрытая ревность, как если бы этот ответ имел для него большее значение, чем он сам мог признать. — Что? — удивлённо спросил Кавех, похлопав ресницами, словно не мог поверить своим ушам. Его взгляд стал напряжённым, а губы слегка приоткрылись в попытке осознать, что только что прозвучало. — Странно, что у тебя есть лубрикант, да ещё и почти пустой, — произнёс Аль-Хайтам, его голос оставался спокойным, но в нём проскользнуло заметное удивление, как будто он не ожидал обнаружить такую деталь. В его интонации не было осуждения, но вопрос звучал с оттенком анализирующего любопытства. — Ты водил кого-то в наш дом? — Придурок, я девственник! — яростно закричал Кавех, его голос был наполнен непривязанным гневом, который вырвался наружу, словно сдерживаемая буря. Его лицо покраснело от злости, а глаза сверкали, как если бы каждое слово было тяжёлым ударом. Хотя внешне аль-Хайтам, как всегда, оставался невозмутимым. В глубине души его честолюбие было приятно задето — осознание того, что именно он был первым для Кавеха, будоражило и беспощадно льстило самолюбию учёного. Он медленно склонил голову, чуть прищурившись, словно смакуя эту мысль, и уголки его губ едва заметно дрогнули, выдавая лёгкое, почти насмешливое удовлетворение. — Тогда зачем тебе эта вещь? — спокойно, но с заметным интересом переспросил Аль-Хайтам, пристально глядя в глаза Кавеха, словно пытаясь проникнуть в самую суть его мыслей. Кавех не нашёлся, что ответить. Слова застряли у него в горле, смешиваясь с нарастающим смущением, от которого жар начал подниматься к щекам. Он стиснул зубы, будто надеясь, что молчание само по себе станет достаточным ответом, но напряжённый взгляд Аль-Хайтама, изучающий его с холодным терпением, только усиливал это неловкое ощущение. Не выдержав, Кавех резко отвернулся и, словно пытаясь спрятаться от реальности, уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как тепло смущения разливается по всему телу. Он проклинал себя за то, что позволил разговору зайти так далеко, но, возможно, больше всего — за то, что не знал, почему именно этот вопрос выбил его из равновесия. Через несколько мгновений до Аль-Хайтама наконец дошло, чем обусловлена столь странная, почти детская реакция старшего. Его молчание, внезапный порыв спрятаться, жар, проступающий на скулах, — всё это говорило громче любых слов. Он внимательно изучал мужчину, который, казалось, изо всех сил старался не смотреть в его сторону, прячась в подушке, словно это могло спасти его от неловкости момента. Осознание этого факта заставило Аль-Хайтама чуть прищуриться. Кавех явно избегал ответа не просто так — его реакция выдавала нечто большее, чем простое смущение. — Ты удовлетворял себя самостоятельно? — Аль-Хайтам спокойно задал вопрос, его голос звучал ровно, без спешки, но в этой размеренности чувствовалось нечто большее — скрытая уверенность, лёгкий намёк на удовлетворение. В то же время его ладонь неторопливо скользнула по спине Кавеха, двигаясь размеренно, почти лениво, но ощутимо. Его прикосновение не было ни настойчивым, ни откровенно успокаивающим — скорее задумчивым, изучающим, как будто он невзначай наслаждался этим моментом, прислушиваясь к тому, как тот реагирует. Кавех не успел ответить, как тут же младший задал новый вопрос. — Покажешь мне? — чуть игриво протянул тот, его голос оставался низким и ровным, но в интонации скользнула тень насмешки, едва уловимая, но оттого ещё более раздражающая. Кавех вздрогнул, рефлекторно сжав пальцы в тканях подушки, будто ожидая чего-то, сам не зная чего. Его тело отреагировало быстрее, чем разум успел осознать смысл сказанного. Щёки, которые и без того слегка пылали, теперь ощутимо разгорелись. Он резко поднял взгляд, в котором смешались смущение, замешательство и вспыхнувшее негодование, но тут же отвёл глаза, не выдержав изучающего взгляда учёного. — Ты… — начал было он, но голос предательски дрогнул. — Ладно. Аль-Хайтам молча наблюдал за ним, не делая резких движений, но его лёгкая, расслабленная поза и чуть лукавый блеск в глазах выдавали его настроение. Он явно не собирался отступать. Он молча выдавил немного густой, гладкой субстанции на кончики пальцев старшего. Лубрикант был прохладным на ощупь, его текстура напоминала что-то среднее между прозрачным гелем и лёгким маслом — скользкий, текучий, но не липкий. Жидкость чуть дрогнула под светом, отразив мягкое сияние лампы. Кавех, который и без того был достаточно взволнован, невольно сглотнул, его взгляд на мгновение метнулся к собственной руке, а затем вверх — в лицо аль-Хайтама. Он завёл руку за спину, двигаясь медленно, почти неуверенно, словно давая себе возможность осознать происходящее. Пальцы осторожно скользнули вниз, пробираясь по тёплой коже, и наконец, коснулись кольца напряжённых мышц. В этот момент Кавех невольно вздрогнул — не только от самой чувственности прикосновения, но и от внезапного ощущения чего-то прохладного и густого у входа. Лубрикант, нанесённый щедрым слоем, оставлял за собой влажную, скользкую дорожку, растекаясь под пальцами. Контраст между естественным теплом его тела и прохладной субстанцией был слишком ощутимым, вызывая в нём лёгкое напряжение. Он задержал дыхание, не зная, как отреагировать — отстраниться или позволить себе привыкнуть к новым ощущениям. Глаза Аль-Хайтама, обычно такие холодные и отстранённые, теперь казались затуманенными, словно мысли его витали где-то далеко, за пределами строгой логики и привычного самообладания. В этом взгляде было нечто новое — не просто изучающий интерес, но и тень чувства, которое он сам, возможно, не до конца понимал. Он наблюдал за Кавехом пристально, внимательно, отмечая каждую мелочь — как тот едва заметно вздрогнул, как шумно втянул воздух сквозь сжатые губы, как ресницы дрогнули, отбрасывая тени на раскрасневшиеся скулы. Его внимание было сосредоточено целиком на человеке перед ним, на его реакциях, на том, как изменялось выражение его лица с каждой секундой. Кавех издал звук, нечто среднее между сдавленным писком и прерывистым стоном, когда один палец проник внутрь. Звук сорвался с его губ прежде, чем он успел его подавить, а грудь вздрогнула от неровного, сбившегося дыхания. Щёки залились жаром, а пальцы судорожно сжали ткань под ним, будто пытаясь удержаться за что-то привычное в этом вихре непривычных эмоций. Тем временем Аль-Хайтам, сохраняющий внешнее спокойствие, медленно и почти задумчиво провёл ладонями по бёдрам Кавеха. Его прикосновения были лёгкими, но уверенными, будто он изучал каждую дрожь под пальцами, отмечая для себя малейшие реакции. Тёплая кожа под его руками то напрягалась, то слегка поддавалась этому внимательному жесту, и Аль-Хайтам не мог не заметить, как Кавех, несмотря на смущение, не спешил отстраниться. Его пальцы скользили выше, описывая ленивые круги, будто невзначай успокаивая, но в то же время вызывая новую волну напряжённого ожидания. Острая, неожиданная вспышка ощущения пронзила его кожу, словно раскалённая игла, заставляя его вздрогнуть и вскрикнуть. Это было мгновенно — едва уловимое, но достаточно резкое, чтобы вызвать непроизвольную реакцию. Аль-Хайтам решил оставить след. — Эй! Ты что делаешь? — он резко развернулся, бросая на Аль-Хайтама сердитый, полный недоверия взгляд, словно не мог поверить в происходящее. Губы его сжались в тонкую линию, а дыхание стало чуть более прерывистым. — Извини, они выглядят такими привлекательными. — аль-Хайтам сжал одну, только что укушенную ягодицу, и Кавех не сумел сдержать прерывистый, чуть оглушённый выдох. — Продолжай. Когда Кавех ввёл второй палец, то только тогда ощутил, насколько внутри него самого узко. Он действительно не уделял этому внимания уже давно — настолько, что почти забыл, какие ощущения может приносить подобное прикосновение. Его тело уже успело отвыкнуть от такой стимуляции, мышцы казались непривычно напряжёнными, а каждая новая волна ощущений отзывалась в нём с неожиданной остротой. Возможно, именно поэтому даже осторожные движения заставляли его то замирать, то невольно напрягаться, пытаясь привыкнуть к давно забытому чувству. Когда Кавех решил, что двух пальцев будет вполне достаточно, то он, немного оттянув ягодицу, дразняще помахав ей. На самом деле, эта мысль посещала его не раз. Ещё задолго до этого момента, хоть он и не решался признаться в этом даже самому себе, его воображение рисовало возможные детали — пусть смутно, обрывочно, но достаточно живо, чтобы оставить в сознании след. Он невольно задавался вопросом, насколько велик может быть член аль-Хайтама, хотя никогда не позволял этим мыслям задерживаться слишком долго. И даже сейчас, когда тот находился вне поля его зрения, Кавеху оставалось лишь гадать, с чем именно ему придётся столкнуться. Ожидание порождало неуверенность, заставляло сердце биться чуть быстрее, а разум — балансировать на грани между волнением и неосознанным предвкушением. Когда позади него раздался характерный лязг металлической пряжки, архитектор непроизвольно задержал дыхание. Это был едва уловимый, но до боли выразительный звук — холодный, отчетливый, прорезающий воцарившуюся между ними тишину. Он почувствовал, как мышцы его спины напряглись сами собой, а пальцы слегка сжались, впиваясь в мягкую ткань под ним. Архитектор не видел аль-Хайтама, но его воображение дорисовывало картину яснее, чем ему бы хотелось. Когда вновь раздался мягкий щелчок открывающейся крышки, Кавех вздрогнул. Этот звук, едва слышный, но такой определённый, пробежал по его нервам тонкой искрой осознания. Он уже знал, что последует дальше, но именно это знание заставляло его сердце биться быстрее. Каждое новое движение Аль-Хайтама, каждый звук, который тот издавал, приближали неизбежное, и Кавех не мог не осознавать этого. Когда головка коснулась колечка мышц, он негромко охнул. Его тело непроизвольно отозвалось на это — мышцы на мгновение напряглись, а пальцы судорожно сжались, словно пытаясь найти опору. — Быстрее… — голос его дрогнул, прозвучав тише, чем он сам того ожидал, но в нём явно читалась мольба. Это затянувшееся ожидание сводило с ума, заставляя каждый нерв натягиваться, будто туго скрученная струна. Именно тогда аль-Хайтам вошёл лишь наполовину, вызвав у старшего протяжный глухой стон. — Стой… вот так. Подожди немного… — и тот послушался. Кавех дышал часто и прерывисто, словно не мог насытить лёгкие воздухом. Каждый вдох выходил резким, чуть дрожащим, а выдох был наполнен напряжением, будто он пытался сдержать что-то, что рвалось наружу. Грудь его вздымалась неровными рывками, а сердце гулко отбивало в рёбрах стремительный ритм Подождав немного, аль-Хайтам решил, что можно начинать двигаться. Поначалу темп был осторожным, почти медленным. Но затем он позволил себе ускориться, сжимая одно из бёдер Кавеха. Ныне повисшая в доме тишина теперь сопровождалась звуками шлепков кожи об кожу и негромких стонов старшего. Аль-Хайтам вдруг замер, будто наткнулся на невидимую преграду, а затем, едва уловимо пошатнувшись, всем телом оперся на спину Кавеха. Его дыхание, теплое и прерывистое, окутало чувствительную кожу под ухом, когда он склонил голову, уткнувшись носом в шею архитектора. На мгновение показалось, что он ищет опоры, что поддаётся внезапной усталости или же чему-то, чему сам не находит объяснения. Кавеха окутало странное ощущение: спина ощутила вес другого, мышцы напряглись, а сердце непрошено сорвалось в сбивчивый ритм. Тепло чужого тела ощущалось особенно явственно – слишком близко, слишком ощутимо. Он затаил дыхание, не решаясь пошевелиться, хотя разум уже метался в догадках. — Рухи… — голос его вышел глуше, чем он хотел, едва слышным шёпотом сорвался с губ. Аль-Хайтам вдруг замер, едва услышал это прозвище, так тихо сорвавшееся с губ Кавеха. Оно прозвучало непривычно мягко, с каким-то уязвимым оттенком — и этого оказалось достаточно, чтобы в его сознании вспыхнул тот сон. Он даже не сразу понял, что за воспоминание пронеслось в мыслях, но сердце невольно сжалось, а дыхание сбилось, как если бы он вновь оказался там — в зыбком пространстве грез. Во сне всё казалось неуловимо размытым, но Кавех был рядом — ближе, чем когда-либо. Его руки, обычно стремящиеся к свободе, теперь держались за него крепко, жадно, будто боялись разжаться. В полумраке он видел, как дрожат ресницы архитектора, как его губы раскрываются в бессловесном зове, как он прильнул к нему, оставляя между ними лишь горячее дыхание. — Рухи… Этот голос, этот тембр, эта сдавленная нежность — всё резануло по сердцу так, что Аль-Хайтам не смог бы и не хотел отстраниться. Он ощущал вкус чужого дыхания, жар ладоней на своей коже, медленное растворение в том, что было между ними. Кавех тянулся к нему, и он отвечал ему, оставляя на его губах нетерпеливые поцелуи, жадные. Реальность вернулась резко, как холодный воздух, ударивший в грудь. Но Кавех был здесь — такой же близкий, такой же желанный. И теперь Аль-Хайтам не собирался отстраняться. Он уже не думал, не колебался. Резко развернув голову Кавеха к себе и впился в его губы — стремительно, властно, но в этом порыве сквозило что-то отчаянное, что-то, что он сам не до конца мог понять. Горячее касание языков, неглубокий, но настойчивый вздох, пальцы, впивающиеся в ткань одежды — и он чувствовал, как Кавех дрожит в его руках, но не отстраняется. Аль-Хайтам, не отрываясь от его взгляда, скользнул ладонями вниз, перехватил его бедро и, чуть приподняв, легко закинул его ногу себе на плечо, предварительно перевернув на спину. Движение было уверенным, отточенным, как будто он уже не раз прокручивал его в мыслях — или, возможно, во сне. Кавех судорожно вдохнул, ладони метнулись к простыням, сминая их в пальцах. Положение, в котором он оказался, не оставляло пространства для манёвра, а властный вес Аль-Хайтама над ним только подчёркивал тот факт, что всё уже решено. Горячее дыхание скользнуло по его ключице, заставляя кожу покрыться мурашками, прежде чем губы Аль-Хайтама двинулись выше, к линии шеи. Движения его были размеренными, выверенными, будто он смаковал каждую секунду близости, каждый судорожный вздох Кавеха, каждый рефлекторный изгиб его тела. А затем первый укус. Нежный, но ощутимый — ровно настолько, чтобы вызвать тихий, сдавленный выдох. Аль-Хайтам почувствовал, как старший напрягся под ним, но это не заставило его остановиться. Он медленно, почти лениво провёл языком по месту укуса, смягчая жжение, а затем оставил новый след чуть ниже. Ему нравилось видеть, как тот реагирует, как не может скрыть дрожь, как его дыхание сбивается при каждом новом касании. — Я сейчас… — архитектор поднёс свою руку к собственному члену, желая получить желаемую разрядку, в то же время аль-Хайтам заметно ускорился, однако двигался в ровном темпе. — Не останавливайся… Вот так, да… — Кавех зажмурился, прерывисто втягивая воздух сквозь зубы, когда новая вспышка жара пронзила его изнутри. Внизу живота приятно тянуло, его орган заметно налился кровью. Кавех не мог, не хотел сдерживаться. Одна из его рук, до этого судорожно сжимавшая ткань, метнулась вверх и притянула аль-Хайтама ближе, втянув в новый поцелуй. Он получился глубоким, требовательным, жадным, словно он хотел утянуть его за собой в этот вихрь ощущений, хотел разделить с ним эту дрожь, этот сводящий с ума момент. Аль-Хайтам, застигнутый врасплох, на миг замер, но затем его ладонь крепче сомкнулась на талии Кавеха, пальцы впились в кожу, отвечая с той же необузданной страстью. Он не отступал, не замедлял темпа — напротив, этот поцелуй только подстегнул его, толкнул к новой волне жадных прикосновений. Кавех громко и протяжно промычал младшему в губы, когда излился себе на живот, но осознание еще одного факта не сразу настигло его, — аль-Хайтам кончил внутрь. Теперь не осталось никаких других звуков — ни шёпота, ни случайных слов, ни стонов, прорывавшихся раньше. Только дыхание. Частое, громкое, сбивчивое, оно наполняло собой пространство, перекрывая всё остальное. — Аль-Хайтам… — голос Кавеха прозвучал приглушённо, срываясь на прерывистом дыхании. Он тяжело вздохнул, будто пытаясь собраться с мыслями, но не открыл глаз, позволяя себе ещё мгновение утопать в ощущениях. — Я… забыл сказать кое-что очень важное. Грудь его вздымалась быстро, неритмично, губы всё ещё чуть приоткрыты после поцелуев, а пальцы, сжавшиеся на плечах Аль-Хайтама, никак не хотели разжаться. Он, казалось, боролся с собой, с желанием просто раствориться в этом тепле, в этой близости, но что-то всё же не давало ему покоя. Аль-Хайтам, всё ещё нависая над ним, ощутил, как Кавеха пробирает лёгкая дрожь. Он склонился ближе, позволяя горячему дыханию коснуться его губ. — Что именно? — голос его прозвучал низко, чуть хрипло, но в нём чувствовалось неподдельное внимание. Кавех с трудом сглотнул, лицо его оставалось напряжённым, и всё же на губах медленно проступила тень улыбки — едва заметная, но оттого ещё более притягательная. Кавех вздохнул ещё раз, набираясь храбрости, и, не открывая глаз, прошептал: — Ты мне нравишься, Рухи. Слова сорвались с его губ почти беззвучно, но в этом признании чувствовалось всё — и смущение, и нежность, и пронзительная искренность, которую он не мог больше скрывать. Аль-Хайтам на миг замер. Его взгляд пробежался по расслабленному лицу Кавеха, по трепещущим ресницам, по чуть приоткрытым губам, всё ещё подрагивающим после сказанного. Секунда — и его губы изогнулись в знакомой, ленивой усмешке. — Значит, тебе понадобилось столько лет, чтобы осознать очевидное? Кавех, не успев ещё до конца погрузиться в тёплую эйфорию своего признания, тут же напрягся. Его глаза распахнулись, и он сердито взглянул на Аль-Хайтама, у которого в глазах плескалось откровенное самодовольство. — Очевидное?! — возмущённо выдохнул он, щёки его мгновенно вспыхнули. — Ты… Он резко приподнялся, словно собираясь дать отпор, но вместо этого его движения вышли слишком резкими, слишком порывистыми. А Аль-Хайтам, вместо того чтобы отстраниться, лишь сильнее притянул его к себе. На какие-то мгновения Кавех замер в растерянности, а затем, сдавшись под напором этой близости, сам невольно прильнул к нему, будто цепляясь за него. Всё раздражение в миг испарилось, когда он ощутил ровный, сильный стук чужого сердца, тепло его кожи, спокойствие, которым Аль-Хайтам окутывал его всегда. — Дурак, — тихо пробормотал он, опуская голову ему на плечо. Но в этом слове не было ни злости, ни досады — только ласковая, нежная привязанность, которую он уже не пытался скрыть.