Видеть

Паша смелый человек. По мнению некоторых смелый до идиотизма: на банду с голыми руками пойдет, на наркоманов с открытыми венами. Паша смелый, но не бесстрашный. Он честно боится высоты, боится стать причиной чьей-то смерти и до дрожи боится потерять дружбу Фомы, даже если никогда в этом не признается вслух. — Семёнов что, совсем тупой? — Семенчук не церемонится в выражениях, глядя на разговор подчиненного с местным авторитетом, стоящих чуть в отдалении. Диалог не слышно, но даже простые жесты говорят всем, у кого есть глаза, очень многое. Всем, кроме Паши, очевидно. — Нельзя быть идеальным во всем, — политкорректно пожимает плечами Михайлов в ответ на вопрос. — Семёнов — отличный опер, а остальное для нашей работы не так уж и важно. — Да нет, Андрей. Вот именно это, как раз, для нашей работы очень важно. Семенчук уезжает, а подошедший Паша, даже не слыша начало диалога, какой-то внутренней чуйкой по выражению обреченного сочувствия на лице Михайлова догадывается, о чем шла речь. Андрей сразу переходит к делу, и Паша в который раз размышляет о том, почему многие считают его очень хорошим опером, но не задумываются, что нельзя закрыть глаза и перестать видеть за пределами работы. Паша видит, как Фома тянется к нему. Видит все его искренние улыбки, жесты помощи, готовность выполнить любую прихоть днем и ночью, стоит только Паше захотеть. Его бесконечное терпение к Пашиным наездам и отказам, когда Фома просит о чем-то в ответ. Паша видит. Видит и держит дистанцию, как может. Командует главным авторитетом Питера, как мальчишкой, препирается по пустякам, откровенно нагло переходит Фоме дорогу по работе, а иногда просто безобразно психует на ровном месте, даже не пытаясь сдержать свою природную вспыльчивость. При всем при этом Паша чётко осознает, что однажды запас тщательно испытываемого терпения закончится и Фома даст ему в морду. Хорошо так, от души. И после этого, наконец, отойдет на безопасное расстояние. Отойдет от той границы, у которой им обоим опасно стоять. Но Фома упорный. От особенно сильных ударов он иногда отшатывается, отходит на некоторое время, чтобы зализать раны. А потом возвращается еще более устойчивый к Пашиным фокусам, с широко раскрытыми объятиями и той самой улыбкой, от которой Паша забывает, почему он вообще бегает от Фомы столько лет. В такие моменты мозг будто отключается от реальности, застывая в секундном моменте, растягивающемся на маленькую жизнь. Воображение легко рисует, как Фома так же улыбается ему утром на общей кухне, босой и взъерошенный, выглядящий моложе без своего привычного делового лоска. Как касается осознанно, а не будто бы между делом. А потом секунда проходит, время снова оживает, и Паша выныривает в реальную жизнь, где Алексей Фомин — главный бандитский авторитет, Павел Семёнов — сотрудник полиции, а еще у него жена и сын, и они все живут в России. Паша смотрит на Фому и видит в ответном взгляде такой коктейль из восхищения, привязанности и доверия, что где-то внутри что-то сжимается от осознания: Фома позволит ему все, отдаст все, что у него есть, достанет то, чего нет, и добавит самого себя. И Паша не может перестать это видеть. Он хотел бы быть действительно таким тупым, каким его считают, но он вообще не смелый, когда дело касается Фомы — лучше уж с двадцатого этажа без парашюта сигануть — и слабовольный, поэтому не может запретить эти маленькие прикосновения ни ему, ни себе. Обнимает, позволяет прикасаться и притягивать себя за плечи, и изо всех сил старается держать маску друга-идиота. Актер из него однозначно лучше, чем друг, потому что хороший человек давно бы уже все прояснил, чтобы никого не мучить. Но Паша — слабовольный трус, и он предпочитает быть плохим другом, нежели по собственной воле отпустить от себя своего самого дорогого человека. И вот сейчас вселенная не то наказывает его, не то дает очередной шанс, который Паша, как всегда сознательно упустит. Когда Фома выпивает, он становится еще более тактильным, еще более прямым и откровенным в своих высказываниях — будто можно быть еще прямее в выражении заботы и симпатии. Он будто пытается стать еще ближе, пробраться под кожу, не зная, что он давно прописался у Паши где-то под ребрами, где до тревожного приятной тяжестью оседают все его взгляды и прикосновения. Паша смотрит на него, такого мягкого, расслабленного, с открытой довольной улыбкой, и привычно боится последствий. Но когда Фома практически полностью теряет связь с внешним миром и попытки растормошить его ничего не дают — они определённо перебрали сегодня — Паша не может устоять перед соблазном и поднимает его на руки. Фома немного возится, устраиваясь удобнее и внезапно компактнее при своем немалом росте, и затихает, обняв Пашу за шею и уютно сопя ему куда-то в плечо. Фома ни разу не пушинка, но Паша недостаточно трезв, чтобы верно оценивать вес. В состоянии какого-то положительного аффекта он умудряется вытащить друга в теплую летнюю ночь и усадить на заднее сиденье Гелика, позволяя продолжить спать на себе в салоне. Водитель понятливо не отсвечивает, делая вид, что ничего особенного не происходит, направляясь к небольшому особняку, покупку которого они как раз сегодня и отмечали. Паша устраивает спящего друга удобнее, приобнимает, чтобы не трясло на поворотах и может быть пару раз в темноте трассы ерошит мягкие волосы, убирая отросшую челку со лба. Всю дорогу Фома не открывает глаза, в тишине салона слушая, как ровно стучит Пашино сердце, и в который раз думает о том, сколько Паша видит на самом деле.