Полуденные сны

Ранним утром они отбыли из Хатры, попрощавшись с домом, полнящимся ароматами еды и цветов, храмом Эль Кейтус и, конечно, котами, но не со всеми, ведь сиритинцы отправились с ними. Они направлялись на восток, к Великим горам, подступающим все ближе и отбрасывающим огромную тень на зеленеющую долину. По пути все меньше встречалось деревень, и даже одинокие таверны и дворы перестали мелькать на обочине, а каменная дорога так и вилась вдаль. Ее начал закладывать еще многоуважаемый Сакур, дед Ура; он упер дорогу в самую гору, связав ее со змеившимися вверх по склонам серпантинами, что изгибались, приветствуя гостей на своей гладкой спине. Всякие дороги — это жилы страны, по ним текут, словно чудодейственные лекарства, богатства, но как и всякие вены, через них может распространиться яд. Микена не раз использовал эти тракты для своих нужд. Да и не только он. Любят хорошие дороги и честные путешественники, и наступающие армии неприятеля, и разбойники, что караулят жертв в тени. Мадье не мог об этом не знать, а значит, выбрали они этот маршрут неспроста. Негодяев этих немало развелось вдоль границы, охранять горную местность и периодически ввязываться в стычки с эридцами — непростая задача, да и к тому же изловить всех не выйдет, слишком хорошо знают они здешние тропы в отличие от пришельцев с востока. Вдоль дороги, пытаясь победить один другого, сцепились в схватке плющ и кусты ежевики. Ягода была еще не спелая, и потому пока незачем влезать в эту борьбу и ранить руки. — Вот и первый подъем, — сказал Мадье, когда дорога потянулась вверх. — Доберемся до седловины и сделаем привал. Микена глянул вверх, на величие нерушимой горы. Виды навевали немало воспоминаний. Три года он командовал западной армией и все их провел в этих горах. Диких, неизведанных, неприступных. Крутые склоны и запутанные дороги измотали солдат, да и жители гор не давали им спуску. Лишь на вид гостеприимные и доброжелательные, они всегда держали кинжал в рукаве, хотя, конечно, немало было и тех, кто относился к ним действительно хорошо. Теперь все это — проблема эридцев: горные деревни да хутора с их упрямыми старейшинами, сложные переходы, переменчивая погода и, конечно, разбойники. Подумав, генерал все же спросил: — Вы ведь в курсе, что эту тропу стережет всякое отребье? Они очень любят неожиданные нападения, — в некотором смысле он хотел быть уверен, что они все не окажутся в западне — в частности, он сам, как и всегда, безоружный. — О, в этом и состоит план. — В который вы меня не посвятили. Хотите втянуть нас в очередную передрягу? — огрызнулся Микена. — Можно, пожалуйста, поподробнее о планах? Я устал отбиваться от нападающих голыми руками. — Отчего же в передрягу, не волнуйтесь, на этот раз я сделаю все быстро, — глаза советника лучились довольством. — Почему же во время нападения работорговцев вы не сделали все быстро? Почему тянули с жуками? — Были обстоятельства, — Мадье замолчал, но вдруг продолжил: — Не так просто подготовить их и отпустить. Необходимо время, силы, сосредоточение. Было сложновато избегать ударов и думать о жуках. Микена хмыкнул. — То есть жуки где-то внутри вас… Тогда откуда их столько взялось у Сардаса? Я точно видел, что взлетали они откуда-то еще. — Вы задаете очень точные вопросы, — развеселился Мадье. — Цепкий взгляд хорошего стратега. Подготовка к битве за Сардас была длительной, я много дней ходил по городу и окрестностям, разбрасывая их, буквально сеял, топил в море, закапывал в полях, прятал в трещинах стен. Когда настал их час — пробудил. Я мог бы выпустить их всех сразу, но неизвестно, сколько бы времени потребовалось извлечь из себя несметное их количество, а что важнее — сколько сил. Отпускать их малыми группами, позволяя действовать более или менее самостоятельно, или оставлять спать — куда удобнее. Какая причудливая и одновременно пугающая сила. Воспоминания об уничтоженном городе отдались болью внутри, как эхом и рокотом отдавался рев каменных гигантов. Эта трагедия навсегда поселилась в нем, и он будет видеть бронзового змея в кошмарах, но ужас, раньше доходивший до дрожи, смолк. Время лечит даже такие раны. — А если твоих жуков съест животное или, хуже того, человек? Ты думал об этом? — Для жука чужое тело не преграда, он найдет путь на волю. — Да не о жуках речь! — опешил Микена. — Сколько невинных они погубили?! — Жуки лишь инструмент, как стрелы и мечи, которые тоже порой настигают непричастных, вам ли не знать? Микена раздраженно запыхтел и сильней стиснул поводья в руках. Ему ли не знать? — Ни один меч не смог бы разрушить стен Сардаса, — яд просочился между слов. Непросто спорить с советником, что легко оборачивал против него его же слова, но как мог он смолчать? Ему и так редко удается парировать. Его лишили свободы, оружия, доблести — не пристало терять еще и собственный язык. Генерал прекрасно знал о своих проступках, о всех них — в его памяти сохранился каждый спорный приказ, после которого следовало множество жертв: солдат и мирных жителей. Это правда — и его руки в крови. Но никогда бы он не стал разрушать город до основания, хороня под ним всех и каждого — без разбору, без жалости. — А жуки смогли, — ответил он безразлично. — Дело в выборе оружия. — Это не соразмерная сила. Мадье хмыкнул. — Сказал генерал вторгшейся армии после девяти лет войны. Слова эти гулко зазвучали в сознании Микены, но он сумел ответить лишь с некоторым сожалением: — За девять лет я пролил немало эридской крови — это правда, но одна твоя атака стоит года моей войны. За следующие девять лет твои жуки сожрут весь мир. Бессмысленный спор прекратился, они оба умолкли — лишь гулко звучало цоканье лошадиных копыт по каменистому серпантину. Впереди уже забрезжил свет, деревья расступались, открываясь в безлесую седловину, продуваемую ветрами. Отряд остановился, их нагнал Себех. — Скорее всего, они нападут, как только мы выйдем на открытое пространство, — сказал он. — Нападать на равнине рискованно, у них нет преимущества, — Микена не мог остаться в стороне. — Если они увидят большой вооруженный отряд — не полезут в битву. — А нам нужно наоборот. Микена нахмурился и глянул недоуменно. — Это зачем же нам ввязываться в бой? — Чтобы победить, конечно, — советник посмотрел точно на него; по форме чуть прищуренных глаз генерал привык определять улыбку, но тут совершенно неожиданно Мадье распустил ленту и снял маску. Улыбку его настоящую, не искривленную в безумстве битвы, он видел впервые. — Не будем их пугать бронзоволиким совтеником, — солнечный лучик проскользнул меж крон и упал на красивое, чистое лицо, сделав еще выразительней и без того чудесные зеленые глаза. Смотря в живое, подвижное лицо, на секунду ему показалось, что перед ним другой человек. Одна деталь меняла все. Микена сглотнул и отвел задержавшийся взгляд. Могло показаться, что он пялится или, хуже того, любуется — хотя любоваться и правда было чем. — Мы выйдем с вами вдвоем, станем своего рода приманкой, и когда все стервятники слетятся — гвардейцы пойдут в атаку. Устроим охоту на волка. План отличный, вот только генерал не хотел принимать в нем участие в качестве приманки. Все, что угодно, может пойти не так. Впрочем, когда это спрашивали мнение пленника? Мадье раздал приказы, и кошачьи войны рассредоточились по опушке, а они вдвоем вышли на свой эшафот. Холодный ветер покалывал шею и пробирался под одежду, тихо подвывал, проносясь по равнине и тревожил разлапистый можжевельник, что не рос, а полз, стелился по земле. Чуть поодаль поблескивало синевой небольшое горное озерцо, словно сапфир в оправе серых каменистых берегов. Генерал сделал глубокий вдох и посмотрел в небо — торопливо плыли низкие облака. Бег их помогал сосредоточиться и собраться. Прислушаться к звукам, наполняющим мир. — А вот и наши гости, — ворвался в сознание насмешливый голос, и Микена вновь ощутил диссонанс. Он привык слышать подобные интонации от человека в маске, а теперь видел, как двигаются розовые губы, издающие их. Совсем рядом просвистела стрела и воткнулась в землю. Кеварна не испугалась — только фыркнула да мотнула головой. Рука сама собой снова чуть было не дернулась к мечу. Как ни старайся, инстинкт воина не задушить. Вспыхнули среди трав тени всадников. Они были здесь и приближались очень быстро — пятеро наездников. — Кого мы изображаем? — это-то они не обсудили! — Самих себя. Вы — доблестный воин, я — слабый столичный чиновник. — Как красноречиво, жаль, что неправда. Прилетела и вторая стрела, намекавшая, что лучше бы им не двигаться с места, иначе третья попадет точно в цель. Впрочем, Мадье, похоже, и не собирался уходить — лишь улыбался довольный, словно питон, сожравший обезьяну. Это выражение Микена услышал от одного южного торговца, и сейчас оно пришлось как нельзя кстати. Наездники заголосили, с воплем и улюлюканьем они окружили их, угрожая мечами и стрелами. Трое походили на горцев — бородатые, коренастые, с загорелыми лицами и выцветшими под солнцем в рыжину волосами. Один — какой-то смешанной крови, таких полно в крупных городах, где можно повстречать людей отовсюду. И последний, еще только мальчишка, походил на сиккийца. Что-то знакомое виделось в его веснушчатом лице и полных еще детской наивности глазах. Он поглядывал с некоторой опаской, не будучи таким же дерзким и шумным, как остальные. — Ах, какая удача! — загудел один своим низким раскатистым голосом. Он, похоже, и был тот, кто спустил в них несколько стрел. — Могу ли я, Дорнун Великий, спросить, куда направляются многоуважаемые господа? Микена едва не закатил глаза. Нашелся тут поэт и сказитель. Шел бы песни сочинять, а не шнырять по горам. — Мы… мы едем к Меззу. Прошу вас, нам не нужны проблемы, — генерал только и успевал поражаться новым способностям змеюки. Помимо всех прочих достоинств он еще и отличный актер. В пару к Дорнуну Великому. «О, Потоки, какой стыд, какой фарс». — Ну что вы, какие проблемы? Разве ж мы не цивилизованные люди? Нам ничего не нужно — только ваши денежки, — засмеялся он, и другие тоже прыснули. И только мальчишка-разбойник нервно усмехался. Видно было, как ему дискомфортно и непривычно. Зачем только связался? Сейчас бронзовые жуки пробьют тебе голову не хуже арбалетного болта, а сиритинцы закопают в безымянной могиле — этим все и закончится. Донеслось до ушей тихое стрекотание, и блеснули там и сям бронзовые бусинки. Одна висела на застежке походной сумки, две — на гриве Самюйя, последняя — на запястье Мадье. — А еще может быть нам пригодились бы ваши лошади, — вклинился другой разбойник. Тот самый смешанной крови. — Уверен, у вас не убудет. И вновь толпа разразилась туповатым хохотом. — Убудет, — брякнул Микена, лично его все это уже раздражало, это Мадье неуемный в своих играх. — Мой друг, не горячитесь, не будем нагнетать, — советник вскинул руку, словно желая удержать его в стороне. Мальчишка-сиккиец сильней стиснул поводья и зыркнул на него коротко и испуганно, словно узнал. — Я знаю его, — шепнул он, но этого было достаточно, чтобы все расслышали: — Это генерал. План треснул и раскололся. Проклятье. Разбойники занервничали, лошади под ними танцевали — похоже, звери лучше ощущали магию. Бронзовые бусинки пришли в движение, подрагивая крылышками. Игры кончились, маленькая театральная сцена развалилась. — Генерал, значит, га?! Надо же! — рявкнул Дорнун Великий. — Генерал каких армий, позвольте узнать? Маски не было, и впервые Микена увидел скрытые всегда эмоции. Как похолодел взгляд и померкла растерянная, наигранная улыбка, как заострились черты. Плечи советника напряглись — он словно хищник, приготовившийся к броску. Микена собрался тоже, удерживая Кеварну. Ему, безоружному, важнее было вовремя уйти из-под удара, предоставив Мадье со всем разобраться. — Он… он Микена из Волчьей Пасти, генерал разгромленной западной армии сихемцев. Я служил при нем. Ах вот оно в чем дело! Потому-то мальчишка и показался ему знакомым. Наверняка он видел его среди солдат, но разве упомнишь их всех? — Вот как, — театральность Дорнуна тоже слетела, точно луковая шелуха. Осталась только острота взгляда. Он вновь поднял лук, целясь прямо в Микену, но не в голову, а куда-то в грудь. — Я слыхал, генерал переметнулся к эридцам. Правду, значит, говорят — вон уже и наряд эридский нацепил. Взгляд Дорнуна, полный презрения, был хуже стрелы, нацеленной в грудь. Микена сжал кулаки до хруста костяшек — только бы не разразиться бранью. Да как смеет никчемный разбойник так к нему обращаться? Называть предателем! Что знает эта падаль о нем и выборах, перед которыми он стоял?! Будь они в других обстоятельствах — он вызвал бы наглеца на бой и посеял его зубы по земле, как пшеницу сеют по весне. Гнев кипел, смешиваясь с чем-то горьким, похожим на стыд. Не за предательство — он знал, что не предавал, — а за то, что его имя, его жизнь теперь в грязи, и даже разбойники смеют судить его. — Это меняет некоторые планы. За ваши головы мы заработаем больше, чем за вещички. — Но от шелков их и лошадей я бы тоже не отказался, — хохотнул другой бандит. — За наши головы, может, и много дают, — Мадье вновь показался спокойным, в то время как у Микены дрогнула верхняя губа от напряжения, — но и за ваши платят недурно! — голос его взлетел, советник вскинул руку. Атака началась тихим дребезжанием и стремительно завершилась глухим звуком пробитой головы. Стрела Дорнуна взвизгнула, сорвавшись с тетивы, и улетела в сторону, не приблизившись к Микене. Лошади разбойников перепугались, и только благодаря им двое из пяти — главарь и мальчишка-сикк — остались живы, удирая прочь. Мадье ухмыльнулся, словно увидел что-то забавное. Из леса показались гвардейцы и рванули беглецам наперерез. Дорнун Великий справился со своей лошадью и развернул ее обратно — в нем оказалось немало как бахвальства, так и благородства. Даже зная, чем все обернется, он бросился к ним, натягивая стрелу на скаку. — Мадье! — крикнул Микена, не понимая, чего тот смотрит, как в него целятся, не уходя с линии огня. Но советник ничего не боялся, и новая стрела, пущенная в него практически сразу, сбилась с курса. Дорнун испугался — лошадь все еще неслась вперед, а он вертел головой, не понимая, куда исчезла пущенная стрела. Генерал тоже не разглядел — видел лишь бронзовый блик, а следующий блик наверняка заметил и Дорнун, и это было последнее, что он увидел в жизни. Он свалился на землю точно мешок, а его лошадь, совершенно ошалевшая от происходящего, пронеслась мимо, вздымая клубы пыли. Генерал отлепил одежду от вспотевшего тела. — Мальчишка ушел. — Не ушел, — усмехнулся змей, — был отпущен. Он приведет нас к их логову. — И каким же образом вы собираетесь его выследить? — С помощью жуков, конечно, — сказал он это словно нечто само собой разумеющееся. — Я посадил одного незаметно на его лошадь и теперь смогу последовать, ощущая призыв. — Ты узнаешь, куда бы он ни направился? — Микена нахмурился. Разве же такое возможно? Это вообще под силу человеку? Очень многое теперь вставало на свои места. Советник не просто контролирует жуков — он чует их, где бы они ни находились. Вот почему он, генерал, еще не на коротком поводке, точно собачонка. Вот почему Мадье легко поворачивается к нему спиной, не боясь ни побега, ни нападения. Его бронзовая армия не абстрактна — она не только воюет, она преследует для него врагов и шпионит за пленниками. Тревога и еще какое-то неприятное, непонятное чувство вгрызлись в кости. — Вы солгали, когда рассказывали про бой с работорговцами в Хатре. Вы отлично контролируете жуков и можете выпустить их сколько угодно и когда угодно… Почему же…? Жуки изменили точные траектории стрел и настигли Дорнуна. Дело было не в силе, не в расстоянии, не в скорости. — Не во всем я солгал. Рядом с мощью других жрецов мне действительно сложнее контролировать свою силу. И к тому же не стоит безобразничать, раскидываясь магией так близко к дому другого Потока. Других жрецов… — Вы… верховный жрец Свободы? — Микена страшился услышать правду и потому молчание в ответ и загадочная улыбка впервые ощущались, как благо. Мадье снова надел маску, и они направились следом за последним разбойником.