Встань, Спаситель

Златиусы — гордые носители венца славы, избранные при рождениии Титанами и покинутые ими же на произвол утопающего в чёрном течении мира. Они гордые дети Титанов. Среди них есть единицы, достойные взять ядро божественной силы. Они всего лишь дети, когда-то втянутые в бешеный водоворот жестоких событий. У них никто не спрашивал, у них не было возможности ощутить семейное счастье и не суждено встретить спокойную смерть в окружении близких. Фаенону кажется, что эта история длится очень долго, даже больше чем он может себе представить. Хотя он прожил не так много, в случайные моменты жизни усталость давит на плечи.

Быть избранным даже среди златиусов то ещё проклятие.

— Путь от Охемы не близкий. Ради чего ты сюда притащился таким полуживым шагом? — голос Мидеймоса слышен отовсюду. Разрушенный Каструм Кремнос — обитель полубога раздора, готового встречать своей грудью любую опасность. Свинцовые тучи нависают над высоким полисом, раньше он отливал золотом и величием. Теперь здесь тишина, отголоски криков, редкие каменные стражи. В углах скапливается алый кристалл, который Фаенон узнает из тысячи, в воздухе блестят его маленькие крупицы как снег в Айдонии. Белый плащ, короткие белые волосы и ярко-голубые глаза. В них тяжело увидеть настоящие эмоции из-за обманчивой святости. Мидеймос никогда себе не признается, но если бы у них было соревнование — кто первый отведет взгляд, то он проиграл бы быстро. — Я могу... тебя увидеть? — голос надломленый, уставший, отчаянный. Подумав, что произошла беда, кронпринц выходит из-за высокого лабиринта красного кристалла. Он не раз говорил отправлять ему вести в случае, если надо принять удар или сразиться с любым врагом — оберегать других, ещё не ставших на свой путь златиусов, его обязанность. Шаги Фаенона вкрадчивые, на нем нет царапин, но только внешне. Лицо искажает печаль, она вот-вот грозится перейти в агонию. — В чем дело? — кронпринц идёт на встречу, хочет схватить приятеля за плечи, стряхнуть эту расхлябанность. Спаситель даже после поражения на испытании Раздора так не выглядел. Быстрые шаги и через секунду в тишине зала слышится глухой удар. Пояс Мидеймоса обхвачен крепкими руками, Фаенон словно от усталости упал на колени с боку от него, аккуратно прижимаясь холодной тканью к разгоряченной коже полубога, прячет лицо за чужой спиной. Не даёт увидеть себя. «Вот он среди пшеницы размахивает деревянным мечом, за ним наблюдает пара прекрасных девичьих глаз. Он должен был стать защитником для их маленькой деревушки, но приговор за беззаботную жизнь — смерть. Фаенон видит новые лица, но узнает их. Это странно». — .... — Мидеймос слышит тяжёлое дыхание, замирает. Они сталкивались в самых настоящих поединках, разбивали друг другу лица, оставляли синяки, но сейчас, возможно, единственный признанный им соперник кажется хрупким как кувшин из коллекции древнейшей посуды. Злаутисы себе не принадлежат, этого забывать не стоит. Фаенон, как жертвенный агнец, должен отдать свою жизнь не просто так, а в нужный момент. Чудо возрождения мира увидит из них всех только он. У Мидеймоса были вопросы как именно Спаситель справляется с грузом ответственности, но сейчас всё становится на свои места. Он не справляется. — Ну и?.. — голос у полубога по умолчанию груб, но сейчас он должен проявить терпение. — Аглая ведь не знает, что ты сюда сбежал? Другие переживают. — Совсем немного... пожалуйста, — Фаенон не отвечает, прижимается к спине сильнее. — Я пришёл не для драки. — Этим и напрягаешь, — хмыкает мужчина, скрещивает руки на груди. Через секунду их положение кажется очень комичным: первый как капризный ребёнок, а второй равнодушный старший брат, не дающий никакого тактильного ответа. Они не теряются. Просто стоят. Мидеймос даже не вздрагивает, когда ощущает ладонь, поднимающуюся по спине. Она замирает на уровне сердца, в районе десятого позвонка. — Зачем ты мне рассказал про свое слабое место?.. — Пророчество гласит, что ты единственный, кто доживёт до перерождения мира. Я сойду с ума и только ты сможешь меня одолеть, — интонация не дрогнет. Он не говорит, а рубит. Знает, что больно, но иначе нельзя. Нельзя им себя жалеть. Лучше пусть Спаситель привыкнет к этой мысли и поскорее смирится. Ответы ему известны, все эти вопросы — проблеск надежды, безмолвная попытка отказаться от ответственности. Фаенон не привыкнет. Не хочется жить, зная, что он увидит как смерть накроет посмертной вуалью черты острого воинственного лица с яркими глазами цвета раскаленной стали меча, бережно сделанного Хартоносом. — Мне снятся кошмары после встречи с Похитителем Пламени. Они всё более яркие и чёткие. — Почему не обратился к Триббиос или Гиацине? Анакса на крайний случай тоже многое мог тебе истолковать. Я плох в трактовке судьбоносных видений. Кронпринц сам отвечает на свой вопрос. Златиус не нуждается в советах, от которых каждый день нет продыху. Ему нужно за что-то ухватится, когда мысли и чувства подвергаются безжалостному разрушению. — Ещё немного, Мидей, умоляю, — шепчет хрипло. — Ты так держишь, что я и с места не– Фраза обрывается, когда мужчина ощущает прикосновение чего-то более теплого к спине. Непривычно нежное, пускающее искры по венам. Закончить не может, мысли сдувает северным ветром. Тем самым, что бродит по пустым землям полиса в ожидании смерти. — Я не убью тебя, я не позволю тебе исчезнуть, я... Мидеймос опускает руку и хлопает по тяжёлому наплечнику, перемещается к лопаткам, оставляя там вес своей брони. Прижимает сильнее. — Ну конечно, Спаситель, — больно слышать эти отчаянные клятвы, зная, что они не имеют места в реальности. — По другому ты не можешь. Образ златиуса смотрится как капля чистой рудниковой воды в реке крови. Вокруг безмолвное царство Мидеймоса, такое же скупое на яркие эмоции, такое же гулкое, пережившее смерти многих. Хочется стоять так вечность. Фаенон боится, что как только он выпустит ускользающую алую нить, то больше не сможет за неё ухватиться. Руки будут тяжелеть от греха с каждым новым поворотом судьбы.

Пока однажды на них не окажется вес тела с алыми отметками. Чёрный плащ закроет тлеющее пламя ото всех, скиталец одарит холодным дыханием, вдохнет запах королевской крови и заплачет золотыми слезами.

Но это однажды. Сейчас Мидеймос закатывает глаза и дотягивается до макушки, спрятанной от взора, чтобы небрежно взъерошить: — Вставай давай, Спаситель! Сейчас выбью из твоей головы лирическую дрянь! — Надо же, в языке Кремноса есть слово «лирика»? — Смотрю тебе уже лучше?