boreas

утро выдалось на удивление тёплым. солнце не просто касалось, а настойчиво пробивалось сквозь светлые шторы, разливаясь по комнате золотыми пятнами, которые лениво скользили по полу и простыням. оно освещало всё — даже беспорядочно брошенную одежду на кресле, чашку с недопитым чаем на тумбочке и тонкую тень на стене от растения в углу. но за стеклом всё ещё был тот самый ветер. холодный, настойчивый, он трепал верхушки деревьев и заставлял прохожих кутаться в шарфы. тот самый, что завывал ночью, будто напоминая, что тепло — только внутри. и внутри действительно было тепло. тихо. почти непривычно. ликс лежал на животе, и в этой позе было что-то детское — как будто всё его тело, уставшее и пьяное от сна, забыло, что нужно держать оборону. одна нога была поджата к боку, руки разметались по сторонам, будто он упал сюда с высоты. щека уткнулась в ярко-серую подушку, оставляя на ней едва заметную вмятину. волосы — растрёпанные, мягкие, как сбившийся пух; щёки — горели нежным румянцем; губы — пересохли и приоткрылись, обнажая крошечный, влажный кончик языка. солнечный луч упал точно на него — настойчиво, почти жестоко. веки дрогнули. он сморщился, тихо выдохнул, пытаясь спрятаться обратно в темноту сна, но свет не отпускал. сквозь ломкую пульсацию в висках, через эту ватную тяжесть после алкоголя, сознание начало проступать — медленно, неохотно. серые шторы. тёмно-серый шкаф. глубокие, почти угрожающе дорогие оттенки мебели. это… не его комната. и не ёнсо. в груди вдруг стало тесно. паника, не резкая, а такая, что ползёт по спине медленно, словно лёд под кожей. где он? и тогда — звук. ровное, глубокое дыхание рядом. не его. рядом. глаза распахнулись. но он не двигался — будто тело знало: если обернуться, всё станет настоящим. а он помнил только, как они с ёнсо смеялись над чем-то глупым, играли в плейстейшн, потом открыли вторую банку пива… третью. он точно выпил третью. а потом — ничего. пусто. и это “пусто” было страшнее всего. сука, он не помнит, что вчера было. думать разумно не удавалось, алкоголь давал о себе знать. «о… ого…» — пронеслось у него в голове, когда он увидел рядом лежачего хвана на спине. чёрные волосы так же растрепанны; рука поднята и закрывает глаза. взгляд аккуратно скользнул вниз, на обнаженный торс. рельефные кубики пресса, на вид (и на ощупь) твердая грудь, широкие плечи, которые он когда-то сжимал… блять. о другом… тяжело сглотнув, он отвернулся и чуть приподнялся на локтях, ища телефон. он потянулся и взял с тумбочки свой телефон, чтобы вспомнить хоть что-то. он открыл чат с хёнджином и читая свои сообщения, и слушая голосовое, он просто хотел провалиться под землю. в голосом он говорил, что любит его и хочет к нему домой. что за позор… наверное именно сейчас он и думал только о том, чтобы больше не пить. ну всё. я больше не пью. внутри всё тянуло от стыда, поэтому он отложив телефон, закрыл лицо ладонями. потом сново открыл лицо и взяв телефон, открыл чат, выбирая вчерашние сообщения, чтобы удалить. он быстро выбрал всё и как только собрался нажимать на корзинку, его запястье обхватила чужая теплая ладонь и потянула к себе. телефон у него забрал в ту же минуту джин, положив на тумбу, а за запястье притянув ближе, прижал к своей груди, зарывшись носом в макушку. ликс сжался, было приятно тепло, но ужасно стыдно. а может… они вчера переспали? или… блять… он не жалеет, даже если было, он просто хотел помнить это! ли медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть это хрупкое утро, опустил голову на вытянутую руку хёнджина. кожа тёплая, живая. пальцы сами собой скользнули по его груди, лениво, будто рисовали невидимые узоры. кружки, линии, что-то почти бессознательное. взгляд упрямо вниз. не смотреть. не поднимать глаз. слишком стыдно. за что — он и сам не знал. за чувства? за откровения? за то, как легко позволил себе раствориться в этом человеке? — утро, лучик, — раздался над ухом низкий, хриплый голос. и всё внутри снова сжалось. в сладкую, болезненную комету. этот голос… он буквально прожигает изнутри. — доброе утро… — выдохнул тихо, виновато, почти шёпотом. — а где “милый”? — усмешка в голосе хёнджина была тёплой, чуть ленивой. он смотрел на него с лёгкой насмешкой, как будто с утра у него не было ни одного вопроса, только игра. ликс чуть сжался. ну конечно. в голосовых. он звал его “милый”. он почувствовал, как щёки вспыхнули, и сжал пальцы в кулак, оставив руку на его груди. не смотреть. только не смотреть. — не помнишь что ли? ах да, — голос спокойный, как будто между делом, — не удаляй голосовое сообщение. там твой голос… милый. он чуть отстранился и, на удивление, не отпустил запястье — наоборот, другой рукой протянул… маленькую, мягкую голубую резинку для волос. ликс поднял взгляд, нахмурившись. глаза ещё чуть припухшие, лицо сонное и растерянное. — зачем мне это?.. — тебе низкие хвостики идут, — хёнджин почти мурлыкнул, слишком довольный собой. — собирай так чаще. буду гладить по этому мини-хвостику. и он смотрел. прямо. уверенно. с тем самым взглядом, от которого хочется либо спрятаться под одеяло, либо сдаться ему целиком. никакого утешения. только… восхищение. ликс не выдержал. взгляд хёнджина был слишком прямым, слишком уверенным, слишком… знающим. будто тот видел всё насквозь — каждую дрожь в пальцах, каждый ком в горле, каждую мысль, что носилась по голове, сбивая дыхание. поэтому он молча взял и спрятался под одеяло. целиком. как будто это могло его спасти. голова — под простынь, плечи — туда же. даже уши прикрыл, только кончики волос выбились наружу, и та самая голубая резинка выпала из рук и осталась лежать на постели. там, под плотной тканью, было темно и душно, но хоть не надо было смотреть в эти чёртовы глаза. дыхание сбивалось, сердце билось где-то в горле. всё внутри горело. всё. — ты серьёзно? — услышал он сверху с мягким смешком. звук, будто ветер в поле — лёгкий, издевательски нежный. феликс ничего не ответил. только сильнее втянул под себя ноги. и, может, где-то внутри молился, чтобы этот день просто… перемотать. или хотя бы чтоб хёнджин заткнулся. но, зная его, это было бы слишком просто. — ну вот, — протянул хёнджин, лениво потянувшись, — опять в кокон. ты у меня или у улитки дома? тишина. только еле слышное дыхание из-под одеяла. и тепло. такое плотное, что казалось — его можно резать ножом. — ты же понимаешь, что я всё равно знаю, как ты там выглядишь? — продолжил он, будто ни в чём не бывало, пододвигаясь ближе и опуская подбородок на то место, где, вероятно, была феликсова спина под слоем ткани. — щёки красные. губы поджаты. злишься на себя. стыдно. но я тебе не дам сбежать, котёнок. ликс сжал в кулаках край простыни. от этого котёнка стало ещё хуже. хотелось либо задохнуться, либо свернуться ещё туже. или — что ещё страшнее — вылезти и прижаться к нему. потому что с ним… не страшно. стыдно, но не страшно. и в этом было самое большое предательство. — всё ещё там? — спросил хёнджин, будто проверяя. вместо ответа — тишина. а потом — чужая рука медленно заползла под одеяло. тёплая, уверенная, но нежная. нашла его плечо, провела пальцами по позвоночнику. ладонь скользнула на талию, обняла. — давай так, — шепнул он, уже ближе к уху, — ты вылезешь… а я сварю тебе кофе. сладкий. половинка ложки сахара, как ты любишь. феликс выдохнул, сдался. нет, не ему. кофе. да, точно. только кофе. и потому что под одеялом было душно. и потому что… хёнджин пах тепло. как дом. ткань шуршала, когда он чуть-чуть сдвинулся, медленно вытаскивая голову из кокона. волосы торчали в разные стороны, щеки — как и предсказал хёнджин — пылали, глаза всё ещё полуприкрыты от стеснения и сна. он выглядел как то самое утро, которое не хочет наступать, но всё же приходит — неуверенное, медленное, уязвимое. — ты победил, — буркнул он, даже не глядя, голос сиплый, почти обиженный. и это было не про кофе. не только. он просто уже не мог бороться. не с ним. не с собой. — да ну, — усмехнулся хёнджин, — это был не бой. я просто знаю, где у тебя кнопка. и, пока он вставал с кровати, лениво потянувшись и накидывая на себя что-то из одежды, феликс медленно сел, подтянув колени к груди. ткань простыни всё ещё была зажата в руках, будто он не до конца решился отпустить своё укрытие. взгляд скользнул по резинке, всё ещё лежащей на постели. он аккуратно взял её, пару раз покрутил между пальцами, и, не думая, зацепил волосы, собирая их в небрежный низкий хвост. и тут же услышал с кухни: — вот теперь ты мой любимый мини-хвостик, — почти мурлыкнул хёнджин, — держись, кофе будет адски горячим. как ты. феликс закатил глаза, но не удержался от улыбки. тихо. искренне. ему всё ещё было стыдно. но… уже чуть меньше. и под утро в этом чужом — или уже своём? — доме, он почувствовал себя не потерянным. а найденным. феликс вздохнул, теряя взгляд в пустоту, когда, наконец, поднялся с кровати. голова всё ещё болела — в висках пульсировала острая боль, как будто кто-то проталкивал иглы в мозг.  трепещущая, как эхо воспоминаний о том, что он пил. слишком много. слишком быстро. и теперь вот — последствия. он стоял на месте, качаясь чуть влево-вправо, и тянулся за одеждой. каждое движение отдавалось в голове — словно он не один, а его тело разделилось на части, каждая из которых пыталась убежать. когда хёнджин вошёл, увидев, как феликс с трудом балансирует, его лицо сразу стало строгим. — ты что, совсем? — голос хёнджина был твёрд, но не громкий, как обычно, а настойчиво-печальный. — ты же знаешь, что с тобой будет, если опять напьёшься. феликс поднял взгляд, и тот сразу наткнулся на глаза хёнджина — нет, не злые, а холодные, как лёд, который мягко, но неумолимо растапливает всё внутри. это был взгляд не родителя, но человека, который стоит на страже. стоит и не позволит упасть. — ты что, на иглу сел, или как? — хёнджин говорил тихо, но без пренебрежения. он подошёл ближе, взял за плечо, подтягивая его, и, даже не дождавшись ответа, резко добавил: — если ты хоть один раз снова так себя поведёшь, я не буду рядом. я тебе серьёзно говорю, понял? ликс стиснул зубы. руки слегка задрожали. хотелось отмахнуться, сказать, что он взрослый, что может сам справиться, но вдруг вспомнил, как вчера чувствовал себя — как будто без сознания, как пустое место, которое теряет себя в каждом глотке. он замолчал, потому что понимал — хёнджин прав. и тогда тот положил руку на его шею, поднимал голову вверх, и, несмотря на всё его напряжение, поцеловал в лоб — мягко, но глубоко. так, что сердце сжалось, и боль в висках не стала так заметна. — ты важен для меня, — сказал он, отступая чуть. — не забывай об этом. больше не пей. феликс молчал, чувствуя его прикосновение, его тепло на лбу, что оставалось там, как след. он не мог сказать ни слова. только вздохнул, закрыв глаза, и почувствовал, как внутри что-то отпускает. он не знал, что теперь делать с этим. внутри всё почему-то сжималось в один узкий узел от приятных ощущений; от восприятия того, что рядом есть любимый человек, который заботится; от осознания того, что почти каждое утро получаешь поцелуи — такие мягкие, тёплые, будто мир ещё не проснулся, но уже говорит тебе: «ты нужен». и сейчас, смотря на спину того, кто делает тебе уже не впервой кофе, понимаешь, какого это — любить человека, а не любить человека; как это — быть внутри тишины, где нет нужды защищаться, где можно просто быть. в этом было что-то такое простое, а одновременно очень трудное, необъяснимое. даже не заметив, что он уже долго смотрит на джина, он отвёл взгляд на стол, за которым сидел. он похлопал ресницами, после взглянул сново на него, который уже оказался над ним с чашкой кофе. — горячий, не обожги язык, — произносит он почти ласково, — хотя, наверняка, твой язык не обжигает ничего, кроме моего языка, да? ли не ответил сразу. он лишь посмотрел на чашку, потом — на губы хёнджина. в уголках затаилась полуулыбка, как будто он собирался что-то сказать в ответ, но передумал. — не знаю, — наконец выдохнул он, голосом, в котором было и утро, и усталость, и нежность, от которой внутри всё снова сжалось в узел. — но если и обжигает, то, кажется, ты не против. он осторожно взял чашку из рук хёнджина, касаясь пальцами его пальцев. мгновение повисло между ними, как тонкая нить — дрожащая, но не рвущаяся. хёнджин не отступил. только посмотрел на него чуть дольше, чем следовало бы. — зависит от настроения, — ответил он тихо, почти шёпотом, и сел напротив, уронив взгляд в пар, поднимающийся от своей чашки. молчание было не тягостным, а наоборот — таким, в котором можно жить. где не требуются слова, чтобы понимать. ли улыбнулся, чувствуя, как в груди становится теплее, однако боль в висках напомнила о вчерашнем алкоголе. слегка поморщившись, он подул на кофе и отпил небольшой глоток (все, что у него получилось). старший откашлялся, заставляя его посмотреть на себя. глаза у ликса были чуть красные из-за выпитого алкоголя и недосыпа. — ликс, — привлекая свое внимание сказал хван, глядя на него. и это "ликс" было каким-то больно странным. нет, не то, чтобы феликсу не нравится его прозвище, он просто привык к тому, что его именно хёнджин называет иначе. — да? — держа в обеих руках чашку кофе отозвался тот. джин спокойно смотрел на младшего, после отпил глоток кофе и заговорил. — что вы делали вчера с ёнсо все 8 часов и 34 минуты? — ты что, засекал? — удивлённо поднял брови он. — не отвечай вопросом на вопрос, — вышло слишком холодно. по позвоночнику прошлись неприятные мурашки и он положил чашку на стол, тоже подняв взгляд на хвана. — что мы делали… — феликс задумался, морщась, пытаясь восстановить хронологию. — ну, мы пообедали в каком-то кафе, потом пошли к нему домой и очень долго играли в плейстейшн. после этого узнали, что вышел новый фильм, и сходили в кино. он слегка задержал паузу, заметив, как хёнджин сжимает пальцы на ручке своей чашки. взгляд у него был слишком прямой, слишком читающий. — а когда вышли, ёнсо предложил выпить, — продолжил он чуть мягче, будто оправдываясь. — а я что? зачем отказывать? — феликс улыбнулся уголками губ — небрежно, почти шутливо, — ну и выпили мы пиво, там общались и всякое такое… в общем, не важно. ликс взглянул на него и отпил глоток кофе, слегка морщась от того, что он всё ещё был слишком горячим. он следил за тем, как хван проводит подушечкой пальца по краю чашки — медленно, почти задумчиво. взгляд был странным, будто сквозь него. — ясно, — бросил тот, не глядя на него, и отпил пару больших глотков. ревнует, что ли? — пронеслось в голове. таким отстранённым хёнджина он не видел давно. а значит, точно что-то случилось. он чуть наклонил голову вбок, рассматривая его с лёгким любопытством, будто пытаясь разглядеть, что там внутри, за этой холодной маской. — да, — произнёс спокойно хёнджин. ликс вздрогнул. выпрямился, моргнул. неужели сказал это вслух? — а дальше? как ты вызвал такси? — продолжал старший. голос его был ровным, но в нём чувствовалась странная усталость, как будто он больше не ждал честности. младший выдохнул. — а это… это я не помню. — а то, что ты писал мне? тоже не помнишь? — да это пустяки! — вспыхнул он, чувствуя, как горят щёки. взгляд тут же уткнулся в чашку, где на дне оставалось чуть-чуть кофе. тишина. — значит, то, что ты любишь меня, — тоже пустяки? — голос хёнджина был всё таким же спокойным. и от этого становилось только хуже. — нет, это не пустяки… — буркнул он себе под нос, поджав губы. он поднял чашку и выпил остатки. после поставил обратно на стол с тихим стуком. тишина продолжалась. оба молчали. нет, ну, серьезно, что такого в том, что ликс не помнит почти ничего с вчерашней их встречи? что могло произойти? — мы знакомы всего 2 недели. ты уверен в своих словах? сердце почему-то неприятно кольнуло. он поднял взгляд на хёнджина и нахмурился. — а ты? ты уверен в наших отношениях? — слова почти что вылетели сами. — у тебя, кажется, привычка отвечать вопросом на вопрос, — почти безразлично бросил он. — ты просто не можешь ответить сам. ты даже взаимностью на мои слова не ответил. хоть и я говорил это в пьяном состоянии — это не значит, что это на самом деле не так, — говорил младший, глядя на него хмуро, но от всего сердца, — я бы не бегал за тобой по пятам, и не соглашался бы встречаться. разве не должны люди любить друг-друга, когда они встречаются? они ведь дарят друг-другу свое доверие, свое сердце… себя всего. он втянул в лёгкие воздух, задержал его, как будто боялся, что, выдохнув, рассыплется. глаза были чуть влажные, но он держался. и только теперь понял, сколько всего сказал. тишина снова легла между ними, но теперь она была другой — натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. хёнджин смотрел на него, не отводя взгляда. не перебивал. не отворачивался. просто смотрел. слишком долго. сжимая пальцы в кулак на коленях под столом, ликс встал. положил чашку на раковину и обернулся к хёнджину. — я, пожалуй, пойду домой… — тихо отозвался он, — в универ опоздаю. он увидел, как джин молча сидит, потирая переносицу и сжимая челюсти. но молчал. ли молча взял свой телефон. экран загорелся, и он удивился количеству уведомлений. как будто мир решил напомнить, что он существует, только когда тебе хреново, — с горькой иронией подумал он. он обулся, всё ещё глядя в экран, потом повернулся к двери. не обернулся. раз джин игнорирует — значит, и он будет игнорить. любовь — это, конечно, прекрасно, но на гордость плевать — не его метод. зря, что ли, отец и минхо всю жизнь читали лекции о достоинстве? он уже тянулся к ручке, когда всё оборвалось. в одно мгновение он оказался прижат спиной к тёплой груди — резко, но не грубо. всё дыхание сбилось. конечно же, это была грудь хёнджина. руки сомкнулись на животе, крепко, уверенно, будто боялись, что он снова исчезнет. а дыхание — ровное, тёплое, ощутимо коснулось его шеи. он замер. слышал только сердце. своё и хёнджина. и это странное «мы», которое между ними никак не хотело исчезать. феликс поджал губы и слегка двинулся, чтобы отстраниться, но был всем телом прижат к нему, после услышал уже у уха обжигающее дыхание. — послушай, ликси… — не тем холодным голосом произнес старший, крепче сжимая его талию и вжимая в себя, — я не умею проявлять чувства, как ты. для тебя я растаял, стал мягче, забочусь, мы встречаемся, но я не могу так просто говорить такие слова. мысли потекли сами. вспомнилось первое знакомство. как хёнджин тогда смотрел, как говорил. как будто держал все стены на замке. и сейчас… сейчас он не просто подпустил ближе. он держал. держал так, будто сам боялся отпустить. он правда изменился, — пронеслось у него в голове. не полностью, не до конца — хёнджин всё ещё был тем самым айсбергом, колючим, нелюдимым. но теперь у этого айсберга были тёплые ладони, чуть дрожащие пальцы на талии и голос, в котором было слишком много настоящего. и феликс был рад этому. до дрожи в коленях, до щемящего тепла в груди. прикрыв глаза, щекой он прижался к чужому виску. — хён… — спустя пару минут молчания произнёс ли. — да? — так же тихо ответил тот, проводя губами по мягкой щеке. — ты не слабый. не бойся, — зачем-то произнёс младший, заставив хёнджина остановить свои действия на несколько секунд. однако после он поцеловал его щеку. — я ничего не боюсь, — тихо, но твёрдо ответил тот. — джин, перестань притворяться. у каждого есть свои страхи. — а у меня нет, — более твёрдо произнёс он. напряжения сново повисло. как у него не может быть страхов? он ведь тоже человек, даже если не умеющий проявлять чувства. каждый человек уникален и имеет свои страхи. может, хёнджин просто стыдится говорить о страхах? всё же, ликс не до конца его понимал. — не стыдись… должно же быть хоть что-то, даже малейшее. — повернулся лицом к нему он, видя, как его брови хмурятся. — темнота? насекомое? высота? смерть? змеи? может, закрытые помещения? — ничего, — по слогам произнёс старший, слегка сжимая пальцы на талии феликса. — может, потерять близких?  — у меня их нет, — почти с ненавистью произнёс он, заставив внутри всё сжаться. — а как же родители?  — нету. ёнбок замолчал, чувствуя вину за то, что дошёл до такого. однако любопытство было сильнее, он хотел знать лучше его. — а родственники? — у меня никого нету, феликс. — спокойно и холодно говорил тот, даже имя феликса вышло слишком холодно, заставив внутренности перевернутся. — а я? я близкий? — спросил младший, не зная зачем. чувствуя себя слишком жалким, он пожалел, что спросил это, но выхода назад не было. — ты… — слегка нахмурился тот, — ты другой, — загадочно ответил он, осматривая лицо ликса. и?.. как ли должен понять что-то отсюда? он только раскрыл рот, чтобы спросить что он имеет в виду, но телефон хвана завибрировал в кармане. хёнджин не спешил доставать телефон. он будто замер, всё ещё смотря на ликса, с нахмуренными бровями и чем-то, застрявшим в горле. вибрация стихла — и началась снова. назойливо, будто кто-то знал, как испортить момент. вздохнув сквозь стиснутые зубы, джин медленно отстранился, оставляя после себя прохладу. ликс будто провалился в неё — в ту пустоту, что осталась между ними. — подожди, — сказал хёнджин тихо, почти с извинением, доставая телефон. он отвернулся на полшага, глядя на экран. на лице появилось что-то… странное. не испуг, не злость, скорее тревога, спрятанная в напряжённой линии челюсти. — кто это? — не выдержал феликс. джин проигнорировал. он принял звонок и, быстро взглянув на младшего, вышел на балкон, захлопнув за собой стеклянную дверь. ли остался стоять посреди кухни. руки по-прежнему свисали вдоль тела. и снова — это чувство. я не знаю, что я для него. я не знаю, что у него в голове. я не знаю, кто там звонит. тишина вдруг стала слишком громкой. он прислонился к стене, сдвинул брови. не ревность. а ощущение, будто его снова оттолкнули. за стеклом хёнджин говорил быстро. иногда слишком резко. и, кажется, размахивал рукой. чёрт. почему я чувствую себя лишним? — промелькнуло у феликса. ведь только что… он держал меня. говорил, что изменился. называл другим. но всё равно — он чувствовал, как по капле уходит тепло. и ему не хотелось, чтобы оно исчезло. ведь феликс зашёл слишком далеко… и он точно знал, что это закончится либо улыбкой, либо с слезами.