Все, что было в лицее, в лицее и останется

Царскосельский лицей блаженно утопал во вселенской непринужденности царства Всемогущего Морфея, невозмутимо издавая звуки дотошного храпа. За окном творилось поглощающее умиротворение. Нежно розовое небо плескалось в пучине небесной глади, окутывая каждый сантиметр облачного полотна. Тишайший лепет одинокой иволги доносится сквозь распахнутые окна, заставляя юнцов сладко лыбиться. Их сонное сознание, сквозь райское песнопение даже не догадывалось, что через пару десятков минут их беззаботный отдых сменится на мерзкое постукивание каблука об сверкающий паркет. Нежные лучики мягкого солнышка играли на взъерошенных рыжих локонах молодого парнишки, обнимавшего подушку и старательно пытавшегося рассмотреть жилкование какого-то неизвестного цветка, подаренного не понятно кем и не понятно когда. Растение стояло у Пущина на тумбе больше двух месяцев, а он все никак не мог удосужиться узнать историю его появления в его комнате. На деле он хотел спросить, но заботы о вечно проблемном друге, коего назвать можно было лишь полнейшим балбесом и дураком стояли выше его личных интересов, ибо Ваня без Пушкина как без рук. - Probablement une autre indulgence pour un essai radié - в заключение своих раздумий молвит Ваня параллельно прикрывая глаза. Он уже долго не спит. С самой ночи злые черти являются к нему во снах, даруя вместо детской сказки, бушующий океан потаенных страхов. Чувствительный слух парня моментально улавливает омерзительный скрежет. Подросток устало шарится по комнате, пытаясь найти причину сия невежества. Она оказывается весьма банальной. Приоткрытая дверца шкафа стремительно сходила со ржавых петель, ходя ходуном под порывами малейшего ветерочка. В попытке закрыть верхний ящик Ваня путается в собственной одежде, которую тот не может соизволить поднять вторые сутки, падая прямиком на спину, а вместе с ним и эта чертова дверца. Ваня роняет тихий болезненный стон, пытаясь совладать с порывом нахлынувших эмоций. - Que ce jour soit maudit - отчаянно воет Пущин, хватаясь руками за воздух. Пушкин же в полудреме крутиться в постели, пытаясь прибрать золотистые кудри с собственного лица. Беззаботный юнец, вспоминая о планирующимся побеге с уроков, что стал частью неизменной обыденности, резко вскакивает, да так радостно, будто ему выпала возможность саморучно сжечь полицейский устав назойливого Пилецкого. Поэт бодро, будто бы не просидел с пером до часу ночи, поспешно натягивает штаны и рубаху с небольшим красным пятном у ворота, посаженым при поедании земляники. Сашка, босиком, дабы чертов пол, будь он проклят, ни дай бог не скрипнул, выходит из собственной комнаты, направляясь к любимому другу. Приоткрыв дверь в спальню Пущина, Саша впал в ступор, а после мигом метнулся внутрь. Внутри его встречала весьма себе интересная и одновременно пугающая картина - на полу стонущий от боли Ванька, на нем оторванная дверца шкафа, а рядом лицейский сюртук. Удивительная картина. - И потом вы, Иван Иванович Пущин, смеете говорить, что это я отражение неаккуратности и неряшливости, mon cher? - шепчет Пушкин, от чего Ваня вздрагивает. Брюнет снимает с любимого друга, не побоюсь этого слова, кусок дерева. - Саш, помоги - хрипит Ваня, протягивая Саше худую кисть. Пушкина до жути умиляла хрупкость и ранимость Пущина. Он казался таким неземным, таким чудесным, таким нужным.. Пусть Сашка, в пору своему характеру и отпустил шуточку про произошедшее, но в глубине души перепугался не на шутку. А если сильно ударился? - Сильно болит, Вань? - уложив Пущина на кровать, Саша сел рядом. Ваня что-то неясно пробормотал, приютившись у Саши на груди. Тот ухватил его голову двумя руками, разбирая спутавшиеся прядки любимого. Ах, как же он его обожал, этот парнишка казался таким робким в руках поэта, хотя был весьма в состоянии постоять за свою, худо бедно, уцелевшую шкуру, что была не раз покорёжена за эти пять лет дружбы с Сашкой. Хотя нет, не дружбой. - Нет, Саш, ну ты объясни почему всем в комнаты новую мебель купили, а я один как всегда в последних рядах. Даже тебе, дураку конкретному, одному из первых.. - пропищал Пущин, саркастично поднимая печальный взор. - Да и вообще, о твоей аккуратности былины слагать можно, пятно на пол ворота, тоже мне... - Chéri, tu sais, je crois que je t'ai fait sortir de la porte pour rien. Au moins, tu n'as pas sifflé là-bas. - Саша притянул его к себе, целуя рыжую макушку. Пущин, в придачу к дикой привязанности, вселенски обожал Сашины объятия, да и в принципе его прикосновения. Парень розовел в сильных руках любимого друга, пытаясь впитать в себя каждую секундочку. Саша же его не торопил. Гладил шелковистые пряди его волос, шепча что-то невнятное на французском. Да впрочем сам Пушкин тоже любил понежиться, особенно когда Ванина голова зарывалась в его шее, обжигая горячим дыханием. - Вань, вставай, или ты решил на уроках с ума сходить? - в ответ поэт получил отрицательное качание головы Пущина. Пусть Ваня прогуливать не любил, но ради Саши готов и на большее. Спустя непродолжительное время оба любимых друга крались по коридору лицея, пытаясь придумать как попасть за пределы здания. Ответ пришел быстро. Данзас. Пушкин был готов на него молиться. Заветный ключ провернулся в замке и оба парня оказались на свежем воздухе. Пущин выбежал первым, так как был выпихнут Сашкой, что в иной раз запереживал, что рыжее чудо замнется и убежит в спальню читать что-то на нудном, коего Пушкин не любил. - Вы, Алексансергеич, утверждаете, что "Так было мне, мои друзья, и кюхельбе.." - Пущин не успевает договорить, по спине прилетает увесистый шлепок, от чего он горбится. Было бы смешно, если бы не утренний инцидент. - Иди к черту. Повисает удручающая тишина. Друзья доходят до крутого холма, поросшего травой по самый пояс. Бывало им прекрасно удавалось спрятаться здесь от надзирателей и прочих мерзких личной по типу Пилецкого. Саша укладывается на живот, пытаясь придумать какую чушь им вытворить на этот раз. Что там я говорил про полицейский устав? Именно это взбрело в его светлую головушку. - Sash, t'es un imbécile? - пробормотал Ваня, ложась на Пушкина сверху. - тебя же от экзаменов отстранят.. а если и вовсе.. Пущин не успевает договорить. Клубничные губы поэта с трепетом прижимаются в его шее, оставляя багряный засос. Ваня смущённо ахает, не в силах сопротивляться. - И? Ты же пойдёшь со мной? - мурлыкает Пушкин блуждая рукой по мягкой коже любимого друга. - Пойду конечно, куда денусь, mon garçon - тяжело вздыхает, иронично кивая головой. Проходит не меньше часа. Друзья вдоволь надурачились, кувыркаясь в траве и таская ягоды из теплицы за лицеем. К тому времени куда более прилежные лицеисты собрались на занятия и давным-давно с кислым лицом слушали преподавателей, Пушкин и Ваня, поняв, что Пилецкий уж точно покинул свой излюбленный кабинет, как резаные побежали к задней части здания. К их насущному удивлению окно было открыто. Саша подсадил Пущина, залезая за ним следом. Это сделалось с трудом. Кабинет данной, весьма омерзительной, по мнению друзей, личности, не навеевал теплом, наоборот всё было чересчур идеально. Каждая книжка, каждый предмет имел точное место. В камине мягко потрескивал огонёк, создавая невыносимо жаркую атмосферу. Пока Ваня тупил, Пушкин обшарил все возможные ящики и полочки. Нужная вещь располагалась в самом обычном месте - в столе. - Ванька, - протянул Саша - дело в шляпе. - Саш, глянь что нашёл. - с изумлением произнёс Пущин, перебирая какие-то непонятные листы бумаги. Пушкин мигом оказался рядом, обомлев. Каждая строчка написанного вызывала дотошную улыбку на лицах лицеистов. - Вань, ты знал, что я тебя обожаю? - воскликнул Саша, обнимая друга. Письма - любовная переписка. Вот только с кем? Неужто столь прилежный человек осмелился закрутить роман? - Саш, да они же все от разных женщин! Ну Пилецкий, ну Пилецкий, вот жук. - засмеялся, но осунулся, услышав непонятные шаги за дверью. Оба остолбенели.       - Вань, это Пилецкий, вылезь немедленно на улицу! Живо! - прорычал Александр на ухо возлюбленного. - Саш, а ты? Я без тебя не пойду! Я не хочу, чтобы только тебя наказали! - взмолился лицеис. - Ваня, чёрт возьми.. - не успел договорить, как их лица осенил пронзительный взор Пилецкого. - Что вы тут забыли? Почему шляетесь вместо уроков в моём кабинете? - такого раздражения в его голосе преподавателя парни не слышали никогда. Пушкин, видя, как Пилецкий пилит своей малообещающей физиономией именно Ваню, принялся подталкивать друга к окну. Пущин побледнел, губы сделались бедно розовыми, а в глазах плескался ужас. Почувствовав решающий толчок, Пущин бросился к окну, перед этим почувствовав на ухе шёпот «Все будет хорошо, не бойся, жди меня на холме, люблю тебя». Ваня верил Саше. Верил так, как не верил никому. - Что же ваш друг решил вас покинуть? - в его голосе читалась неподдельная ирония. - Господин, давненько я подумывал сделать одну вещь, за которую, возможно, вы бы осмелились выставить меня за дверь лицея. Это шалость. Да, не спорю, но иначе не могу. Посему мне выдался случай сделать это без ущерба для себя. Итак. Ненароком мне повезло найти у вас письма весьма нелестного содержания, поэтому если вы хотите, чтобы я оставил их в небытие воспоминаний и забыл все, что видел, вы простите мне мою подростковую фантазию. - с этими словами Пушкин опустил устав в языки пламени. Пилецкий взбесился. - Господин, при всем уважении, ваша репутация под вопросом. - Убирайтесь. - прошипел тот в ответ. Пушкин победно улыбнулся, протягивая письма в руки их обладателя. На прощения поэт нарочито сделал реверанс, раскланялся, выскочив в окно. Пилецкий в ярости. Его злость стала осязаемой. Но сделать тот ничего не мог. Ах, бедный Ваня! Как же он любил своего Сашу! Как боялся его потерять! Весь его крошечный мир заключался в тёмных кудрях и вечно измазанных в чернилах руках поэта. Пущин всегда был таким. Очень сентиментальным, очень доверчивый, очень любящим. Его теплотой, его умением нести свет и добро, Пушкин нередко восхищался. Его улыбка, словно первый лучик солнца, дарила надежду на будущее счастье. А сейчас? А сейчас ровный стан поник в высокой траве у холма, подрагивая в беззвучных рыданиях. А если с Сашей что-то случится? Что если с ЕГО Сашей произойдёт что-нибудь ужасное? Если его заберут в карцер? Нет, он этого не вынесет. Ваня провалился в шелковые травы, уже не в силах себя сдерживать. Слёзы, одна за другой, градом катились с бледных щёк, а минуты казались вечностью. Саша. Саша до безумия боялся за своего хрупкого друга. Как же он боялся, что его солнце, его надежды, его любовь потухнет от вселенской печали и извечного страха. Периодически Пушкин себя ненавидел. За боль, что по неволе причинял Ване. Он бежал сломя голову на холм. Наконец показалась сломленная фигура Пущина. - Ваня! Ванечка! - заорал Саша, на что Ваня мигом поднялся с земли, кинувшись ему на шею. Теплые ладони поэта успокаивающе скользили по спине столь родного тела, а губы то и дело обсыпали лоб и виски нежными поцелуями. - Sashenka, j'avais peur qu'ils t'emmènent à l'isolement, ou pire encore, qu'ils t'expulsent ! J'ai peur de te perdre - забормотал Ваня на чистом французском. Он всегда так делал, когда нервничал. Как будто так было легче излить душу. Саша не ответил, лишь втиснулся своим языком в чужой рот. Ваня обвил шею Саши, ощущая сладкий привкус чужих губ, которые в отличии от его, солёных из-за слёз, обладали пленительным клубничным вкусом.