падая вниз

Дрожь в руках импульсами проникала во все тело. Лицо непривычно пылало румянцем. Нездоровый жар охватил кожу под рубашкой. Это было неправильно. Слишком неправильно, чтобы понять это.        Дверь за спиной скрипнула и Чарльз резко обернулся на платформе лаковых туфель. Грудь тяжело поднялась под очередным глубоким вдохом.        У него, Эрика, улыбка была на лице обычной: вся из себя насмехающаяся, но честная; столь смелая и открытая. Чарльз ненавидел ее. Все лишь потому, что она сводила с ума.        У Леншерра в руках коричневая коробочка, разграниченная черно-белой сеткой игрового поля. Внутри нее фигурки были точеные, изящные, высеченные из дерева и скрепленные с аккуратной металлической пластиной у основания. Поэтому старший мог двигать ими по полю, лишь бросив сосредоточенный взгляд.        — Добрый вечер, Чарли, — голосом обычным молвил, но Чарльз прикрыл глаза, что пламенем загорелись в их мягкой полутьме.        Чарли.        Эрику Леншерру было до фенечки их положение: в его жизни Чарльз Ксавьер не был профессором по генетике и психологии, не был сильнейшим телепатом; в его жизни он был его другом Чарли.        А Чарльз лишь вздрагивал каждый раз слыша столь ласковое обращение в свою сторону. Он привык, что подобно звала его лишь Рейвен. Да и более того, это было так редко. Даже частые любовницы в его жизни не заходили дальше привычного и официального «Чарльз». А Эрик разрешения перейти на язык своей личной нежности не спрашивал, поэтому Чарльзу казалось, что над ним просто издевались, ребенком представляя амбициозным, пускай разница у друзей была небольшая — три года, разве, много?        Идеальный разрыв в возрасте партнеров ученые считают один, два, максимум три года, — вдруг пронеслось в голове генетика и он, обозляясь на самого себя, свел брови.         — Добрый, — наконец одарил он Эрика своим ответом, когда тот не спешно присел в одно из кресел, что стояли друг напротив друга.        Легкими движениями руки, не касаясь, Леншерр расставлял фигурки на свои места: они бесшумно приземлялись на лакированную деревянную поверхность поля и блестели в свете небольшой лампы. Главный свет в просторной гостевой был потушен. Чарльз впервые за многие их вечера за партией нашел окружающую атмосферу необычной.        Но ведь какой тогда? Теплый свет лампы, стоящей на столе, золотом лился по укрытому мягким ковром полу, по бледным стенам, по их телам, оказавшимся в креслах напротив друг друга, по их лицам, с эмоциями скрытыми; свет проникал вплоть до самого сердца.        У Чарльза ритм его сбивался.        — Ходишь первым? — у Эрика голос теплый, хриплый: он медом в уши льется.        Ксавьер прочистил горло:        — Пожалуй, — извечно строя стратегию в голове, теперь мужчина ощутил, что не мог: мысли были заняты отнюдь не игрой, совсем не его белыми фигурками. Он чувствовал, как сердце его быстро колотиться в горле, если даже виду не подавал. Он терялся, глазами бегая по полю, точно ученик на первом занятии, а не игрок с большим опытом. Он чувствовал себя так... уязвимо? И ведь речь шла не о его статусе в игре и вероятности в очередной раз быть пораженным противником; Чарльз ощущал свою уязвимость наяву.        Он двигает одну из пешек вперед. Простой ход, совсем незамысловатый. В тот миг телепат был далеко от холодной логической рациональности, чтобы совершать интересные и важные ходы. Он проиграет: это было очевидно еще до начала их партии. Причиной тому было не какое-либо неумение играть, и не какое-либо превосходство другого — все было куда сложнее.        Эрик двигает выбранную фигуру дальше по полю.        Это было их поле боя. Квадратное пространство, разбитое на сектора, закрашенные теплым темно-шоколадным и кремовым, было полем для их битвы. Сколько бы тех не было, никто не выходил победителем. Казалось Чарльзу, будь они в какой-то вселенной врагами, все их споры и разбивающие мир сражения решались бы именно так: в гостевой комнате на мягких креслах за партией старых шахмат.         Собственная мысль болезненно обхватила сердце ржавыми прутьями. Если в какой-то вселенной он и Эрик Леншерр враги — он счастлив, что они все еще здесь. Здесь, где они были друзьями.        Друзьями.        Чарльз сделал свой ход.        Его череп трещал, каждая кость в его теле ломалась, осколки больно впивались в мышцы. Разум отключался. Сердце оказывалось сильнее. И именно сердце безысходно напоминало Ксавьеру, что «друг» перестало быть подходящим для описания мужчины, который сидел напротив него и рационально размышлял над своим ходом. Чарльз проиграет и оба это знали. Были мгновения, когда старший притворялся и подыгрывал, позволяя сразить себя и остаться в дураках, но младший ненавидел это: ему становилось тошно от мысли, что кто-то намеренно может ему поддаваться.        Но к Эрику Леншерру он чувствовал больше, чем простая зависть от выигрыша. Чарльз был человеком логики — таким расчетливым и амбициозным; таким романтичным и искренним.        Еще он был слишком правильным, гуманным.        Эрик Леншерр был его противоположностью. Эрик Леншерр был другим.        И то, что Чарльз чувствовал к Эрику Леншерру, было абсолютно неправильно.        Старший улыбнулся, будто услышал столь неразборчивые и запутанные, точно глобальная телефонная сеть мысли, даже пусть телепатия среди них была по части Ксавьера. Он сделал свой ход, не касаясь фигуры. Профессор разглядывает его лицо, пока тот задумчиво смотрит на шахматы. Он бездумно и безразлично выставляет первую попавшуюся фигурку вперед. — Хм, — поджимает Леншерр озадачено губы. — Интересно. «Конечно, я же даже не посмотрел, что туда поставил», — в мыслях у того промелькнуло.        Оказалось, он сделал весьма красивый и точный выбор, который ограничил старшего в его действиях. Прямо сейчас Чарльз мог прочитать его мысли и выиграть партию, но... это было нечестно.        Так же нечестно, как его чувства возымели наглость взять вверх. И сейчас Чарльз падал. Падал так низко, что страх разбиться с каждым мигом становился больше и больше. Было страшно, что Эрик не поймает его внизу — на уступе той великой скалы, с которой младший сорвался.        Эрик ходит, глубоко погружаясь в мысли об игре, которая медленно к концу подходила. Младший так быстро и неожиданно обвел его вокруг пальца, что Леншерр было подумал, что тот забрался в его голову, но подобное предположение тут же улетучилось. Ведь он доверял Чарльзу и знал, что он никогда не станет касаться его разума без разрешения.        Ксавьер бросает короткий взгляд на доску. Длинные изящные пальцы переставляют фигуру ферзя на другую траекторию удара. Он был близко к победе как никогда раньше.        Он снова теряет внимательность, снова впадает в очарование, наблюдая не за их битвой, а за чужим лицом: Эрик был немного напряжен, однако в глазах его улыбка скрытая светилась. Широкие плечи, облаченные обтягивающей черной водолазкой, манили к себе и Чарльз норовил удариться головой об стол, лишь бы прогнать наваждение. Аккуратная худая ладонь подпирала острый подбородок, глубокие серые глаза бегали по квадратикам на поле и изучали свою возможность победить, а профессор лишь...        Любовался.        И он ненавидел это чувство, ведь оно было таким чертовски неправильным.        С губ металокинетика слетел расслабленный вздох. Он двинул фигурку вперед и беспристрастно убил единственную защиту белого короля.        Ксавьер незаметно сжал руки в кулаки, и ухмыльнулся. Это было так ожидаемо и легко. Он проиграл.        Он проиграл Эрику не только в шахматах: он проиграл Эрику и сдался чувствам, что пронзили его, как ток.        — Эрик, — позвал без беспокойства в голосе, но со страхом глубоко в трепещущей душе. Леншерр блестящие глаза на него поднимает со скромным интересом, ожидая от друга следующих слов, что заметно вертелись на его языке, однако неожиданностью стал для него чужой смех. Чарльз бестолково помотал головой и прерывисто хихикнул, опуская синие глаза. — Это так глупо и нелепо.        Леншерр выровнялся в кресле. Плечи его распрямились, грациозной прямой линией красуясь перед младшим. Эрик был утонченным, элегантным и дерзким; он мог флиртовать редко, но невероятно метко, мог далеко не сразу показывать свои чувства, даже мельчайших на них намеки, считая те слабостью. Но Чарльз думал иначе: мгновение на широком балконе его дома, окна которого выходили на гигантскую антенну, стало ему показательным. Эрик позволил телепату коснуться его души — воспоминаний, о которых, он думал, он забыл. Он доверился Чарли. И тогда Чарли осознал, что тем самым неправильным чувством в его жизни была любовь.        Любовь к Эрику Леншерру.        — Такие вещи нужно иногда говорить, чтобы понять самого себя, но, кажется, я себя понять не смог никогда, — профессор настойчиво избегал чужого взгляда. — Потому что это... это неправильно и я вполне осознаю это. Чувства дают нам понять, что выдумка, а что реальность, и в какой-то миг я пожалел, что это была реальность, и мне действительно неловко и даже страшно говорить тебе об этом, ведь... — мурашки противно ползут по рукам и Чарльз сжимает ладони в кулаки, ногтями в мягкую кожу впиваясь. Его шумный вздох разносится по комнате, впитывается в голову Леншерра, который за младшим наблюдает, когда тот нервно встает. Руки его механично наливают в стакан виски, стоявший на столе. Эрик представляет его терпкий вкус на языке. — Ведь это очень глупо.         Чарльз кладет ладонь поверх глаз, будто так его бы никто не мог увидеть.        — И эта глупость заставила меня пьяно философствовать в пять утра, потеряв сон, но я почему-то все равно не сожалею.        Старший незаметно для чужих глаз мягко улыбнулся. Его сердце громко отзывалось на каждое пророненное слово. Его глаза беспрерывно и отзывчиво смотрели в широкую спину Ксавьера, прятавшего от него свое лицо, которое, он был готов поспорить, покрылось малиновым румянцем.        — Но, Эрик, — выдохнул сбито, — я, незаметно для самого себя, каким-то образом, без понятной на то причины, кажется, полюбил тебя за то короткое время, что мы с тобой знакомы.         Волна удушающей паники прокатилась по сознанию и, набирая обороты, с силой начала разрушать его изнутри. Страх, отчаяние, боль, отречение, опасливость, безысходность и она — надежда — пробрались к самым костям и, главное, к сердцу.        — Черт, я зря это сказал, — его неверный смех сорвался с уст, как только дрожащая тень мелькнула, а пол тихонечко скрипнул под шагом старшего. Он медленно ступил шаг в сторону, вынуждая Чарльза задрожать от мысли, что он уйдет и уйдет навсегда. — Послушай, Эрик, я просто, кажется... пьян! Я совсем не имел в виду того, что сказал и я...        Голос дрогнул. Чарльз замолчал. Леншерр направлялся отнюдь не к двери: его путь закончился за его спиной, так близко и так неправильно.        Телепат тяжело сглатывает, так сильно боясь открывать глаза. Его веки были опущены, ресницы нежно подрагивали. Он своей кожей чувствовал тепло чужого тела и дыхание чужое где-то на щеках. Они лишь ярче краснели. И Эрик смотрел на него, как на самую яркую в галактике звезду.        Колотящееся сердце так громко кричало, что Чарльз хотел было закрыть уши и комочком свернуться в самом дальнем уголке всеобъятного мира.        Мира, который взорвался в блестящие осколки, когда своими губами он ощутил прикосновение чужих.        У Чарльза Ксавьера было хорошее здоровье и сильное тело, однако он был уверен, что его сердце остановиться в тот же миг, даже пусть был бы рад: он бы умер счастливым.        И Эрик, замерший в долгом эфемерном поцелуе, канул бы в неизвестность вслед за ним.        Он не дышал, отчего все чувства лишь острее становились. Он не двигался, точно боялся напугать.        Чарльз, пусть жаром пылал, замер, точно лед. Осознание всей ситуации пришло к нему с немалым запозданием: время замедлилось только для него, лишь бы чувство это растянуть. На кон было поставлено абсолютно все, что у него было, и он забылс; смело отставив виски и губы Эрика неуверенно поцеловав.        Леншерр чувствовал вкус крепкого алкоголя; чувствовал, как Чарльз в его руках плавится, когда он ладони положил на его талию. Дрожь пронизала его плечи, которые опорой послужили младшему. Пальцами он цеплялся за гладкую ткань эластичной водолазки, и целовал целовал целовал.        Целовал так, как представлял себе в пьяной утренней философии. Эрик был каждой его бессонной ночью. Эрик был его ранним утром и кофе со свежей газетой. Эрик был его спокойствием среди беспокойных событий во всем мире.        Эрик был для него всем.        Чарльз ступает крохотный шаг вперед и становится своими носочками на чужие лакированные носки туфель, дабы выше быть и ближе. И Леншерр позволил ему быть ближе, ладонью теплой крадясь от талии к шее, а после — в густые каштановые волосы зарываясь. Ксавьер, держась за его плечи, отстранился. Дыхание тяжелое ожогом осталось на коже Эрика в области подбородка и покрасневших губ. Тонкие пальцы щеки его касаются, прохладой ее пронизывая.        Телепат хотел что-то сказать: столько слов в его голове спутались в глупую неразбериху.        — Почему ты думаешь, что это глупо? — хрипло шепчет в губы его Леншерр.        — Я не знаю, — мигом позже признается младший, профиль его обводя ладонью. — Я думал... я просто...        — Ты слишком много думаешь, Чарли, — тихий смех ласкает уши. Он улыбается под взглядом мягким и тонет в нем; его жизнь рано или поздно все равно приводила к мысли, что каждое из его чувств оказывалось правильным. — В отличие от меня, ты можешь взглянуть на себя моими глазами, — Эрик ловит его руку и подносит к виску. Он позволял Чарльзу читать себя, видеть себя, чувствовать себя. — Взгляни, — просит. — Взгляни и ты поймешь все.        И снова целует. Тонкими губами холодными на пухлые персиковые. Искренне, честно, глубоко, по-настоящему.        Влюбленно.        И Чарльз заглянул туда: в самый дальний, самый светлый уголок сознания Леншерра.        Это выглядело, как старый фотоальбом: созвездие фотографий в его разуме, отдельных снимков, пойманных глазами, но в каждой из них было только одно: был он. Его улыбка, его смех и злость; были его расстроенные после первого проигрыша в шахматы глаза; были его усталые движения и были его взгляды. Все они были светом.        Он был светом Эрика Леншерра.