Тело к телу

«– Ах! — Сказала кошка. — Как бы мне хотелось быть независимой, жить одной, и ни о ком не грустить…»

(«Дерево и кошка»).

***

      Рассветные лучи неспешно просачивались сквозь запертые окна, спускаясь всё ниже и ниже по чугунной батарее. Казалось, почти касаясь самого края чуть обшарпанного дивана, покрытого лёгким постельным бельём и редкими белыми шерстинками, разбросанными по всему дому одна за другой. Думалось, они летали, смешиваясь с редкой пылью, в неком упорядоченном хаосе, который словно имел строгий порядок, подобно солдатам в строю, а вроде и сбивался, бессмысленно летая по округе и осаживаясь на всякой мебели в ожидании, когда их уберут.       Воздух ощущался тёплым и мягким, бережно обволакивающим каждую обнажённую частичку кожи: начиная с кончиков пальцев и заканчивая самой макушкой, обрамлённой мягкими тёмными волосами, которые кончиками тянулись к расслабленным бровям, нависавшим над раскосыми глазами с короткими, но частыми ресницами, чуть опущенными вниз, к пухлым губам, на вид таким мягким, нежным. Хотелось прикоснуться, пройтись своим лицом по чужому, соприкоснуться носами, подобно эскимосам, слиться, пока тот был в полудрёме, проводил пальцами по давно зажившим шрамам, создавая своими движениями плавную линию, похожую на скошенный маршрут, когда его тело подобно кривым рельсам в метро.

Порой ему снилось, как взрослые руки сжимали его запястье до гематом. Как человек, давший жизнь, тащил его в тёмный сырой подвал. Как металлический прут бил по рукам и спине, когда он плохо себя вёл.

      Чужой торс был прикрыт хлопковой футболкой, из-под которой виднелись руки: хрупкие и бледные, слегка угловатые, покрытые мелкими волосинками, растущими в сторону длинных, худых пальцев, медленно тянувшихся к его груди, затрагивая белые линии лишь подушечкой. Руки Чон У отличались от его собственных — они были мягкими и нежными, без мозолей на кончиках пальцев и шрамов на предплечье и кистях. Его прикосновения были лёгкими и ненавязчивыми, в то время как Мун Чжо хватал его со всей силы, отчаянно притягивал к себе, ведь он не умел обниматься, лишь сжимать до хруста костей, пытаясь впиться в кожу, уловить чужое дыхание, услышать запах и размеренное сердцебиение под тонкой тканью, пока тот гладил его отросшие волосы, губами касаясь макушки, перебирая чёрные пряди в руках.       Рядом с ним Мун Чжо чувствовал себя одетым, будучи обнажённым; фантомные боли постепенно покидали его грудь. Иногда ему казалось, что он видел, как старые шрамы затягивались вслед за пальцами Чон У, исчезая навсегда. Он впервые чувствовал себя чистым. Красивым.       Временами он разглядывал его глаза, всматриваясь в опущенные уголки; черноту радужки. Он любил трогать его волосы, утыкаться в загривок носом. Прижиматься голой грудью к чужой спине, сжимаясь в позе эмбриона над другим.       Чувствуя приближающееся прикосновение, он неосознанно выставил грудь вперёд, почти не наблюдая за чужими движениями, ласковыми и нежными, как их белый кот, уснувший где-то на коврике в ванной, налакавшись молока из миски. Он был слишком сосредоточен на ритмичном, чуть затаённом дыхании и сжатых губах другого — молчаливого и бережного, каким никто другой с ним не был.