Святой

Святой Андрей шёл по тёмной пустынной улице Петербурга. Он был пьян, но знал, что ему осталось пройти ровно двадцать тусклых фонарей, и он окажется дома — точнее, в той каморке в подвале, которую снимал у старого ростовщика по кличке Шумный. Улица кружилась и ревела одурманивающей тишиной и гулким раскатом стука его собственных башмаков по каменной мостовой. Газовые фонари гнулись, танцуя в мистических бликах собственных огней. Андрей остановился и поднял голову, окидывая взглядом предрассветное небо, харкающее мокрым снегом. Именно в тот момент послышался шум приближающегося цоканья лошадиных копыт и стрекота колёс. Андрей на всякий случай приник спиной к холодной стене дома, скрываясь в тени. Карета остановилась, и двое мужчин вытолкнули какого-то человека прямо на мостовую. Тот глухо застонал – должно быть, ударился коленями. Дверца захлопнулась, и карета стремглав умчалась прочь. Человек попытался подняться, но обессиленно рухнул на холодные камни, издавая болезненные стоны и крупно подрагивая всем телом, свернулся калачиком. Нетвердой походкой Андрей направился к телу и опустился перед ним на корточки. Несчастный был закутан в какой-то рваный плащ, на ногах не было обуви. — Эй, человек, что случилось? Тебе нужна помощь? — Нет, оставь меня, — слабо отозвалось тело. — Уважаемый, я не могу тебя оставить, что-то мне подсказывает, что с тобой стряслась беда. — А тебе какое дело до этого? – Он тяжело дышал, лоб его, несмотря на промозглое ноябрьское утро, покрылся испариной. — Так не пойдёт…ты можешь идти? – Андрей попытался подхватить несчастного под мышки и приподнять. — Да, сучий сын, оставь меня немедля, я помираю. — Ни слова, уважаемый, я помогу подняться тебе на ноги, если и ты мне поможешь. Лежащий на мостовой вдруг вскрикнул и схватил Андрея за предплечье, выгибаясь всем телом. На его лице отразилась страдальческая гримаса боли. — Сука! Пёсий дрын! Да как же больно! – взвыл неизвестный, прижимая вторую руку к низу живота. Андрей в ужасе смотрел на мучения человека, пока тот корёжился в болевых спазмах. Это продолжалось около минуты, потом парень снова сжался в комок, жалобно поскуливая. — Любезный, я тебя так здесь не оставлю, ты можешь идти? Андрей, игнорируя стенания и стоны, закинул руку страждущего себе на плечи, подхватил левой рукой за спину, а правой под поясницу, и о чудо, ему удалось с горем пополам поставить парня на ноги. Тот оказался довольно высоким. Его тёмные, длинные, до плеч, волосы, совсем мокрые от пота, прилипли ко лбу, закрывая лицо. — Так, давай, двигай. Вот так, молодец. — Куда мы идём? — Ко мне. — Я не хочу… — Любезнейший, тебя никто и не спрашивает, мы просто идём, осталось десять фонарей. Так-так-так…не падать…держись же ты! Оставалось буквально два фонаря, как у неожиданного знакомого подкосились ноги, и он с криком пуще прежнего рухнул на землю и ударился бы снова, если бы не проворные сильные руки, которые не дали этого сделать. Однако идти парень дальше не мог, лишь стонал и плакал — видимо, от какой-то нахлынувшей спазматической боли. Андрей недолго думая подхватил трясущееся тело на руки и на полусогнутых доковылял всё же до парадного входа в дом, где располагалась его комната. Аккуратно прислонив несчастного спиной к стене и тяжело дыша, отпер дверь, затем снова подхватил парня и перенёс на руках его через порог, прошёл ещё несколько шагов и положил свою ношу на кровать. Взглянул на несчастного и только теперь заметил довольно большой круглый живот. — Ого, уважаемый, да ты никак на сносях? Поэтому так маялся, бедный? — …этому… поэтому… — Ох, ты ж горюшко-то! Звать тебя как? — Мишей. — Меня Андреем. Давай, Миша, будем рожать, деваться от провидения божьего некуда уже. — Я боюсь до жути, но больно, сука, моченьки нет! — Послушай, я тоже боюсь, но мне не больно, так что я победил тебя! Миша на мгновение просветлел и растянул беззубый рот в несколько страдальческой улыбке. — Сказал… не соревнуемся, чай… ах… Миша снова громко простонал, вцепляясь скрюченными пальцами в кроватный плед. — Ох, скоро уже…я чую…уже вроде и натужиться охота. — Да ты ж… етить твою… Щас, милый, побегу воды кипятить, да тканей возьму чистых, обожди… — Да коли ждало бы оно, радёшенек был сам! Андрей засуетился воду поставил в котелок на очаг, тряпицы белые выволок. — Давай, Миша, одёжу скидывать требуется. Я подмогну. Андрей протянул руки к завязкам на мишиных портках, но тот испуганно дёрнулся. — Не, милый, так не можно будет рожать. Андрей в первый раз взглянул в красные от слёз глаза, посмотрел на заломленные домиком густые брови. Убрал прилипшие мокрые волосы с мишиного лба, коснулся подушечкой указательного пальца переносицы и лёгонько погладил. — Миша, голубчик, не причиню вреда я тебе. У меня бабка в деревне повитухой была, посмотрел я много всего уж сызмальства, потом и в подмогу ей был, когда подрос чуток. Верь мне! Миша зажмурился, стискивая челюсть. Похоже, у него уже начались потуги. — Ты ведь пьян… — Уж отрезвел, такое добро-то встретить, как не отрезветь, - хохотнул Андрей, подмигивая. — Ну, Мишань, веришь? Миша кивнул и позволил раздеть себя, всецело отдаваясь в руки этого альфы. Миша тужился. Андрей подбадривал: — Давай-давай, милый, голубчик! Поднапрягись, хороший мой! Когда потуги прерывались, Андрей успокаивал, по голове, щекам поглаживал, животик целовал, зная, как омеге альфья помощь и ласка нужна, хоть и чужой он, не его альфа. — Всё хорошо, нормально будет, Мишенька, ты сильный, получится у тебя. Давай, сейчас потуга опять начнётся, нужно хорошо напрячься. — Ох, не хочу потугу, ешкин кот, провались она… — Нет-нет, Миш, надо, иначе дитё загубишь, давай, родной! С пятой потуги Миша разродился. — Мишенька, молодец! Родный мой! Даже без разрывов. Миш, девчонка у тебя! Андрей порезал пуповину, вынул послед и бережно положил кричащий комочек Мише на грудь, укрыл простынёю да пледом сверху. Миша разрыдался, чувствуя абсолютное счастье от облегчения после пережитых страданий в родах. Лялёныш пригрелся у Миши на груди и вроде уснул, а потом и Миша засопел. Андрею только и осталось, что с больной головой суп куриный варить и присматривать за молодым отцом и ребёнком, чтоб чего не сотворилось с ними ненароком во сне. Андрей доварил суп, оставил котелок, когда услышал — или даже почувствовал — как комочек зашевелился и запищал. Миша вздрогнул и проснулся, не сразу понимая, где он находится и что с ним произошло пару часов назад. — Миш, чуток подтянись наверх, чтобы сесть, молочко прибыло уж наверняка. Кормить нужно дочурку-то. Давай мне её пока сюда. Андрей запеленал девчонку, передал в руки Мише, сам присел рядом на кровать. — Ты давай пока держи её, а я чуть грудь тебе помну, так полегче будет. — Андрей, посмотри, чудо какое…маленькая такая, - проговорил Миша, смешно морщась от непривычных ощущений, когда малышка принялась сосать его грудь. — Сейчас покормишь, самому тебе поесть надобно. Окрепнуть нужно и молоко, чтоб больше прибывало. Уже вечером Миша чувствовал себя хорошо. Пока он кормил малышку, Андрей всё смотрел на него и глаз оторвать не мог. И вдруг сорвался с места, бросился к мольберту, схватился за карандаш. Только сейчас Миша, оглядывая комнату заметил повсюду холсты - пустые и незаконченные, с набросками. — А ты картины пишешь? Художник? — поинтересовался Миша. — Импрессионист, да! Пишу, есть такое дело, — признался Андрей, лихорадочно набрасывая мишин образ на холст. — Вот, год как ничего не делал, думал, всё ушло навсегда, не мог писать вообще ничего! А теперь что-то перевернулось во мне. Ты… Ребёнок… Миша глянул на Андрея и, улыбаясь, сказал: — Поверить не могу, что у меня теперь ребёнок есть. Мой ребёнок. — Миш, наш ребёнок, - почему-то сказал Андрей и тут же прикусил губу, потому что Миша моментально помрачнел. — Андрей…те, господа, что выкинули меня из кареты… Они… Я с ними срамными вещами занимался, сразу с двумя. Любо им с беременным… Ну, извращение у них такое. Я за деньги с ними. У меня схватки начались, они и осерчали, вот и выкинули. У меня папенька, он полковник Лейб-Гвардии его Величества, в отставке, с Наполеоном ещё воевал. Я вот только непутёвый вышел, из дому убежал… долгая эта история, понимаешь, да? Работал год гувернёром у графа одного, сын его… ну, отношения сердечные у нас случились, понёс я от него… Я тогда думал, что он мой альфа, он метку мне ставить не стал, ошибка, сказал, вышла… А матушка с батюшкой его как узнали, так погнали меня. Домой вернуться гордость мне не позволила, вот и стал на улице жить, ну, в ночлежках и где придётся. Месяца как два живу… и прирабатываю. И зубы выбили мне на улице. Андрей… Я же срамной урод… Андрей отложил карандаш, подбежал к Мише, мягко прикрыл его рот ладонью и прошептал: — Миша, не надо, не говори это. Ты красивый, светишься с дитём на руках. Я такой красоты никогда и нигде и не видывал. Святость такая в лице твоём. Ты святой! Святой на самом деле! Чистый, не смотря ни на что! Ты не смотри, что в каморке бедолажной живу. Я художник, я заказы буду принимать, не пропадём, выживем. Это мне раньше не надо было ничего, кроме творчества, а теперь чувствую: не в этом моё счастье, а в тебе! Душа моя…ты мой истинный омега, чувствую это, хоть знакомы с тобой один лишь день, но в голову дало и в сердце! Люблю я тебя…Станешь моим омегой? Миша слушал, широко распахнув глаза и выслушав признание, растерянно залепетал: — Я не могу, я не понимаю…Андрей! Не знаю чего сказать, прости… — Я не тороплю тебя, я понимаю тебе сейчас тяжко…В душе у тебя тяжко. Я не трону тебя и буду ухаживать за тобой…за вами обоими. Ты сам дальше решишь, как тебе жить надобно. — Андрей, покажи мне то, что ты нарисовал. — Это пока только карандашный набросок… — Покажи, пожалуйста, - тихо повторил Миша. Андрей развернул холст. Миша улыбнулся, глаза его налились слезами. — Это невозможно прекрасно… — Миша, это ты прекрасен. Андрей подошёл к Мише и трепетно прикоснулся губами к его щеке, затем чмокнул малышку в лобик и весело произнёс: — А дочку Сашенькой назовём!