Она улыбается даже умирая

↬─────── ☽ ───────↫

Рᴀзбитый гоᴘод дышит болью, Огонь пылᴀᴇт в мᴇᴘтвой мглᴇ. И кᴀпли кᴘови, словно звᴇзды, Зᴀстыли в пᴇплᴇ, словно смᴇᴘть.

↬────────── ☼ ──────────↫

Разрушенный город вокруг них словно застывает в ожидании. Обломки зданий, обугленные конструкции, их стены испещрены глубокими трещинами, куски бетона устилают землю, а в осколках стекла отражается кровавый отсвет пламени. Разбитые окна зияют пустотой, по стеклянной крошке пляшут отблески закатного солнца, смешанные с багровыми языками пожаров, что продолжают догорать, потрескивая в мёртвой тишине. Воздух тяжёлый, пропитанный гарью и запахом плоти, разрывает лёгкие при каждом вдохе. Пыль оседает на коже липким слоем, прилипая к открытым ранам, въедаясь в них, как песок в израненную плоть. Где-то вдалеке глухо гремят взрывы, раздаются крики: одни ещё живые, наполненные страхом, другие уже сломленные, сдавленные предсмертной агонией. Но здесь, среди исковерканных улиц, среди крови, впитавшейся в трещины асфальта, мир застыл. Всё замедлилось, будто само время разрывается на куски, замерев в этой точке, на границе жизни и её агонии. Очако почти не чувствовала своего тела. Оно будто растворялось в вязкой тьме, теряло очертания, исчезало в зыбкой границе между болью и пустотой. Холодный бетон под её спиной был насквозь пропитан собственной кровью, и она ощущала, как тепло утекает, оставляя после себя только слабость. Где-то вдалеке ещё гремели взрывы, но звуки становились приглушёнными, словно мир постепенно отдалялся. Она пыталась вдохнуть, но каждое движение лёгких напоминало раскалённое лезвие, пронзающее грудную клетку. Дыхание рвалось, судорожными толчками выходило из пересохшего горла, воздух становился густым, тягучим, будто сама реальность отказывалась пропускать её дальше. Веки наливались свинцом, а перед глазами расползались алые пятна.

Ты знᴀлᴀ — нᴇльзя, я знᴀлᴀ — опᴀсно,

Но сᴇᴘдцᴇ тᴀк хочᴇт, что ᴘвᴇтся впᴇᴘᴇд.

Над ней раскинулось небо, затянутое дымом и багровым заревом пожаров. Оно дышало тьмой, пульсировало далёкими всполохами пламени, отражавшимися в осколках разбитого стекла, в лужах крови, в мёртвых глазах тех, кто не успел убежать. Всё вокруг горело, разлагалось в этом нескончаемом хаосе, но на границе между светом и тьмой стояла она. Тога. Её фигура казалась расплывчатой, дрожащей, словно её тоже разъедал этот мир. Светлые волосы, спутанные, прилипшие к её лицу, были испачканы кровью и пеплом. Кожа бледная, на губах запёкшаяся кровь. Янтарные глаза, которые всегда светились жадной игрой, теперь были другими. В них не было привычного азарта, безумия или одержимости. Была только тишина. Очако вдруг осознала — Тога не двигалась. Она просто стояла, глядя вниз. Глядя на неё. Словно если моргнуть, всё это исчезнет.

Любить тᴇбя — было нᴇпᴘᴀвильно, стᴘᴀшно,

Но мнᴇ нᴇ подвлᴀстᴇн дᴘʏгой был исход.

— Очако-чан… — её голос был тихим, сломанным, чужим. Он будто не принадлежал ей — той, что всегда жила на грани, что горела в собственном безумии, что шла вперёд, не оборачиваясь, оставляя за собой только кровь, страх и восхищённый ужас. Но сейчас… сейчас она звучала так, будто впервые поняла, что натворила. Тога всегда балансировала на лезвии — слишком жадно, слишком ярко, с пьянящей безрассудностью, от которой невозможно было отвернуться. Она жила так, будто каждое мгновение могло стать последним, будто мир существовал только для того, чтобы её развлекать, чтобы кружить её в бесконечном танце жажды и одержимости. Химико не позволяла себе замедлиться, потому что знала — стоит ей остановиться, и всё вокруг потеряет смысл. Веселье исчезнет. Огонь погаснет. Останется только реальность. И вот теперь эта реальность находилась перед ней. Химико медленно опустилась на колени, тело двигалось, будто не подчиняясь ей самой. Пальцы коснулись лица Очако, провели по свежей крови на щеке, запоминая эту картину. Запоминая смерть, которую она создала собственными руками. — Ты красивая, даже когда умираешь, — прошептала она, но голос был пустым. Очако судорожно вдохнула — или попыталась вдохнуть, воздух не проходил дальше горла. Всё внутри жгло, разрывалось, заливалось чем-то густым, горячим. Кровь заполняла рот, стекала по подбородку, оставляя металлический привкус на языке, пузырилась на губах, мешала говорить. Она захлёбывалась собственной жизнью, её лёгкие будто превращались в бесконечную рану, в пустую дыру, в которую утекало тепло, утекало вообще всё.

Ты дᴇᴘжишь зᴀ гоᴘло, ты шᴇпчᴇшь «нᴇ смᴇй», Но тьмᴀ мᴇня ᴘвᴇт, и я подчиняюсь.

Тога смотрела. Её пальцы всё ещё лежали на лице оппонента, но хватка слабела, превращалась в призрачное касание, которое вскоре исчезнет вместе с теплом под её ладонями. Очако угасала. Всё, что было ею, — дыхание, слабеющий пульс, слабая дрожь в губах, с трудом формирующих слова — растекалось по бетону, впитывалось в пепел, терялось в разрывах их общего мира. И Тога не понимала, почему это так больно. Она убивала раньше. Она знала, как выглядит смерть. Знала, как звучат последние вдохи, как сжимается кожа на костях, когда тело перестаёт быть чем-то живым. Она знала, как зрачки расширяются в последний момент, как глаза перестают видеть, как лёгкие издают этот отвратительный, задыхающийся хрип, когда сердце уже не справляется. Она любила это. Любила смотреть, как что-то живое становится мёртвым. Любила этот переход, эту границу, переступая которую, нельзя было вернуться назад. Любила смотреть, как мир оставляет тех, кто не смог его удержать.

Если б всᴇ было инᴀчᴇ, ты былᴀ бы мнᴇ всᴇй, Но в бᴇзднᴇ мой голос тᴇᴘяᴇтся, тᴀᴇт.

Но сейчас ей хотелось кричать. Это не было сожалением — Химико никогда не жалела. Это не было осознанием вины — она знала, что несёт смерть, знала, что сделала, знала, что уже поздно. Впервые в жизни она не хотела, чтобы кто-то умирал. Химико хотела удержать этот момент. Остановить его, схватить ногтями, зубами вцепиться в него, как бешеный зверь, и не дать ему уйти. Потому что если он уйдёт, если Урарака уйдёт, ничего больше не останется. Не будет той, что стояла перед ней, что дышала сквозь кровь, что смотрела на неё не с ужасом, не с ненавистью, а с какой-то странной, глупой, опустошающей нежностью. — Я не заменю тебе Лигу злодеев, — Очако пыталась улыбнуться, захлебываясь сгустками крови, голос был сломанным, как у тех, кто уже на краю. Каждое слово было пропитано багровой жидкостью, рвалось наружу с таким трудом, что казалось, будто разрывает её на части. — Но я обязана сказать… о красоте твоей улыбки. Она пыталась улыбнуться. Кровь стекала по её подбородку, её губы были окрашены в алое, лёгкие судорожно всхлипывали, выплёвывая густые сгустки, но она всё равно пыталась. Тога замерла. А потом улыбнулась. Губы дрогнули, привычное выражение легло на лицо механически, почти автоматически, как будто так и должно было быть. Это было так по-дурацки, так глупо, так неправильно. Так поздно. Но всё, что она могла сделать, — улыбнуться в ответ. Герои всегда умирают красиво. Величественно. С поднятой головой, с последними словами, которые потом будут повторять, с жертвами, которые примут как должное. Их смерть — это не конец, это символ, знамя, которое поднимут те, кто пойдёт дальше. А злодеи? Они умирают, как мусор. Их смерть — это статистика, это цифра в отчёте, это облегчение для тех, кто видит в них только проблему. Тога всегда знала, что мир устроен именно так. Она всегда знала, что история пишется теми, кто выигрывает. И что её смерть никто не запомнит.

Гᴇᴘоиня и злодᴇйкᴀ — нᴇкʏда бᴇжᴀть, Истоᴘия боли, что стынᴇт нᴀ кожᴇ.

Очако дёрнулась, судорожно пытаясь вдохнуть, но лёгкие тут же наполнились вязкой медью, и кашель сорвал последние силы. Боль пронзала всё тело, каждую клетку, каждый нерв, но теперь она уже почти не чувствовала её. Её взгляд помутнел, но в нём всё ещё теплилась слабая искра, слабое осознание, слабая попытка дотянуться до того, что ещё можно спасти. Дыхание рвалось, судорожное, дрожащие пальцы скользили по бетону, но уже ничего не могли ухватить. Каштановые прядки волос спутались, липли к лицу, темнели от крови, от грязи, от чужого страха. Карие глаза, когда-то сияющие, теперь тусклели, превращаясь в мутные, затянутые дымкой стеклянные зеркала. И из всех смертей, что Тога видела, эта была единственной, которую она не хотела видеть. Но она сама сделала это. — Очако-чан… — голос Тоги был тихим, ломким, сорванным, как если бы он принадлежал кому-то другому. Не ей. Не той, кто смеялась, наслаждаясь хаосом, кто жила жадно, безудержно, впиваясь в этот мир, как в сладкий плод. Губы Химико коснулись её шеи, там, где кожа была разорвана, где кровь пульсировала в последней, измождённой попытке удержаться за жизнь. Солёный, горячий вкус растёкся по её губам, пропитал язык, впился в горло, разлился внутри невыносимым осознанием. Она впивалась в этот вкус, жадно, болезненно, будто пыталась впитать её жизнь, вернуть её обратно, удержать силой. Не позволить уйти. Металлический привкус захлестнул язык, стекал по горлу, растекался внутри ядовитым осознанием.

Тᴀм, гдᴇ поцᴇлʏй пᴘᴇвᴘᴀщᴀᴇтся в яд, Ты бʏдᴇшь помнить мᴇня, дᴀжᴇ позжᴇ.

— От тебя требовалось просто ловить злодеев. — Тон злодейки дрогнул, руки крепче сжали тело Очако, будто могли удержать её здесь, вытянуть обратно из пустоты. — Ты должна была останавливать таких, как я. Преследовать. Схватить. Препроводить. Всё. Это должно было быть просто. Преображение ударило резко. Не мягко, не плавно, как раньше, — оно разорвало Химико изнутри. Тысячи игл вспороли мышцы, перекроили кости, перекрасили её кожу в чужие очертания. Всё внутри закричало, извиваясь от боли, но она держалась, потому что на это у неё не было права. — Но ты подумала о другом. Рядом, среди крови и пепла, валялось её устройство. Металлический контейнер, покрытый вмятинами, запёкшейся кровью, с тонкими трубками, похожими на разорванные вены. Как она. Изломанный, потрёпанный, на грани полного разрушения. Казалось, он давно перестал работать, что его механизм больше не запустится, что он исчерпал себя, став бесполезной грудой металла. Но он всё ещё функционировал. Как и она. Тога тяжело выдохнула, её пальцы дрожали, когда коснулись холодного корпуса. Ощущение было противным, липким. Будто это был не металл, а её собственная кожа, вывернутая наизнанку, наполненная кровью, которую она должна была отдать. Она знала, как это делается. Сотни раз, снова и снова, без колебаний, без сожалений. Всё было просто. Она всегда делала это без эмоций. Но сейчас всё было по-другому. Одна часть иглы вошла в её вену, другая — в предплечье Очако. Резкий, тонкий укол, холодное прикосновение стали к разорванной коже. Химико не вздрогнула, не вскрикнула — только сжала зубы, когда почувствовала, как её кровь потекла наружу, утекая в чужие вены.

Смᴇᴘть скользит по вискᴀм лᴇдяными гʏбᴀми, И кᴘовь нᴀ гʏбᴀх — нᴇ твой поцᴇлʏй.

Она чувствовала себя опустошённой. Не просто лёгкой — разорванной, выжженной изнутри, вытекшей вместе с багровой жидкостью, что уходила из её вен. Когда она позволила себе лечь рядом, бетон встретил её холодным прикосновением, но даже этот мёртвый холод не мог заглушить жар, разрывающий изнутри. Она умирала. Но ещё хуже было смотреть на неё — на Очако, лежащую рядом, переломанную, залитую собственной кровью, растекающейся по её животу, груди, разорванным бокам, кожа была иссечена ссадинами, словно её пытались стереть с этого мира. В местах, где кости проступали под тонким слоем кожи, были синяки, глубокие, чёрные, расползающиеся вдоль сломанных рёбер. Она улыбнулась. Слабо. Искривлённо. Улыбка мертвеца, выжженного дотла, который всё ещё цепляется за свет, хотя давно должен раствориться во тьме. Губы дрожали, в уголках запеклась кровь, тонкая трещина разрезала нижнюю губу, и с каждым вздохом по ней стекали багровые капли. Кожа — ледяная. Кровь — ещё тёплая. А тело больше не её. — Ты странная, Очако-чан. Голос звучал не так, как раньше. Глухо, будто издалека, будто уже не принадлежал ей, а отражался где-то в пустоте. В этой мерзкой, растягивающейся, удушающей пустоте, которая забирала её целиком. В нём не осталось ни смеха, ни задора, ни игры. Только излом. Рассыпающийся внутри, прорастающий по нервам рваными осколками.

Смотᴘи, кᴀк я тᴀю под пᴇплом и снᴀми, Кᴀк ночь зᴀбиᴘᴀᴇт нᴀш зᴀмкнʏтый кᴘʏг.

Тога не знала, сколько у неё осталось. Секунда? Мгновение? Всё ли это имеет значение, если её сердце уже больше не её? Если кровь, что текла в её венах, теперь текла в чужих? Если вся её жизнь ускользала сквозь пальцы, оставляя после себя только пустоту? Но впервые в этой пустоте было что-то лёгкое. Что-то похожее на прощение. — Прости меня. Слёзы жгли кожу, горячие, горькие, смешиваясь с кровью, оставляя алые разводы. Но это были не только её слёзы. Очако тоже плакала — судорожно, рвано, как будто с каждым вдохом душила себя изнутри. Рыдание перемешивалось с кашлем, с металлическим привкусом, с пустотой, которая разъедала их обеих. Губы дрожали в подобии улыбки, но в них не осталось ничего — ни жизни, ни прощения, ни надежды. Только разорванное дыхание, только затихающая боль. Только трагедия, пропитанная кровью. Только конец. Дыхание сорвалось, застыло на полпути, растеклось в воздухе, словно его выжгли изнутри. Веки дрогнули, ресницы слиплись от крови и слёз, но смотреть уже не было смысла. Всё вокруг становилось расплывчатым, размытым, незначительным. Боль казалась далёкой, приглушённой, словно кто-то аккуратно вытягивал её вместе с жизнью, оставляя после себя пустую оболочку. Если бы всё было иначе. Если бы этот мир не калечил тех, кто не вписывался в него. Если бы не учил, что любовь — это боль, что привязанность — это зависимость, что если ты чувствуешь слишком сильно, слишком жадно, слишком ярко — значит, ты сломан. Если бы кто-то остановился и сказал ей, что любовь не должна жечь, не должна требовать крови, не должна лишать жизни. Что любовь — это не притяжение через страх, не попытка стать кем-то другим, а желание отдавать. Если бы кто-то просто сказал ей это раньше. Но теперь уже поздно. Время стекало сквозь пальцы, растекалось алыми разводами, пропитывало землю, оставляя только запоздалые сожаления. Любовь не должна была быть жадностью, не должна была сжимать горло хваткой, от которой некому дышать. Вместо того чтобы забирать кровь, она бы её отдавала. Но Химико поняла это слишком поздно. Очако приподняла голову, пальцы дрожали, дыхание выходило рваными толчками, но она нашла в себе силы прошептать последнее: — Ты улыбаешься даже умирая. Мир разрывался на части, но тишина оставалась. Тело Химико лежало рядом, неподвижное, истощённое, опустошённое, но всё ещё с той же улыбкой на губах — изломанной, слабой, безжизненной. В янтарной радужке глаз больше не отражался огонь, теперь она была мутная, мёртвая, остекленевшая, в ней больше не дрожала искра. Всё застыло — лёгкие не втягивали воздух, сердце не билось, губы не шевелились. Только эта жуткая, сломанная улыбка, застывшая навсегда. Без смысла. Без тепла. Без возможности увидеть её снова. Тепло уходило. Выскальзывало. С каждым мгновением становилось холоднее, тише, безвозвратнее. Здесь больше некого было спасать. Никаких слов, никаких движений, никаких последних вздохов. Только осознание: всё, что она делала, всё, что пыталась, всё, что хотела исправить, — рухнуло, рассыпалось, исчезло. Она потеряла её. Всё, что нужно было сказать, теперь останется несказанным. Рука больше не дёрнется, взгляд больше не дрогнет, губы больше не изогнутся в безумной улыбке. Теперь некому было смеяться. Теперь некому было дышать. Теперь никого не осталось. Теперь Очако снова одна.