Everything in Its Right Place

— Ну и видо-ок. Выплывающие изо рта Дюбуа гласные столь же тягучи, как и свист, следующий за непрошеным комментарием. Столь же тягучи, как и кофе в пластиковом стаканчике — сахарный сироп со сливками и едва ощутимой терпкостью. На справедливые замечания о бурде, которую тот обычно пил, лейтенант-дважды-ефрейтор отвечал с уверенностью: «Не слипнется», — заговорщически подмигивая в ожидании лекций о белой смерти. Сахар, кокаин, амфетамин… В выборе чем травиться Гарри себя не ограничивал ни здравым смыслом, ни уколами совести, в отличие от напарника, который предпочитал первым двум белоснежно-сыпучим ядам последний. — Человека, обжимающегося по углам с мусорными баками, забыли спросить. ДРАМА – Жан. О, Жан. Ранимое дитя, вылезшее из утробы хладнокровного, безжалостного мира. Разве был у него хотя бы шанс не стать таким же? Яблоко от яблони… ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ [Элементарно: Успех] – Очевидно, нет. ЭЛЕКТРОХИМИЯ – Не помешало бы подсластить его жизнь… ЭМПАТИЯ [Средне: Успех] – Когда-нибудь. Не сегодня. Состояние офицера *крайне* неудовлетворительное, поэтому стоит ожидать незамедлительной реакции. ДРАМА [Легко: Успех] – Ты же не хочешь, чтобы тебя облили кипятком? БОЛЕВОЙ ПОРОГ [Средне: Успех] – Ты хочешь. Кофе, материализовавшийся на важных отчётах (кто его сюда принёс?), пока Викмар отлучался прочистить желудок, горький и жиденький — ни намёка на радость. Всё, как Жан любит. Парадокс? Наполненный доверху стаканчик колышется из-за спазма смешка, беззастенчиво расплёскиваясь содержимым, словно предэякулируя. Капли падают на ядовито-зелёные туфли, пачкают пожелтевшие от никотина пальцы, которые кто-то из присутствующих в офисе чисто в теории хотел бы облизать. Когда-нибудь. Не сегодня. Кружка, подаренная лучшим на свете напарником то ли на день рождения, то ли на какой-то профессиональный праздник — день трезвого копа, — такой хуйни бы не допустила. Жаль, что Гарри разбил презент, усыпанный паутинками трещин изнутри и рубцами сколов снаружи — без слёз не взглянешь, как и на помятую морду офицера, — а получение нового не предвидится ввиду отсутствия календарного повода или воздержания от алкогольных возлияний. — Ищущего улики, — возражает Дюбуа. Липкий стаканчик перемещается в свободную руку, а та, что испачкана, затягивает потуже расхлябанный кошмарный галстук (найденную-таки улику), вытираясь об него же под шумок. АВТОРИТЕТ, к сожалению, не проходит проверку — Жан смеряет лейтенанта презрительным, плохо скрывающим отвращение взглядом. Привычным, на первый взгляд, взглядом. Но что-то в этом взгляде Гарри не нравится больше обычного. Слово «взгляд» Гарри тоже не нравится. — Здесь помогут только спички и бензин. ЭЛЕКТРОХИМИЯ [Сложно: Успех] – Жан стремится тебя раздеть. Прямо на рабочем месте. АВТОРИТЕТ – Что в участке воспримут превратно. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ – Интересно, как отнесётся к данному перформансу общественность? Выдвинут ли версию о самосожжении? ЭЛЕКТРОХИМИЯ – Или о пожаре в штанах. — Так что с тобой стряслось, Жан? Бурная ночка? Свалился в канализационный люк? ВОСПРИЯТИЕ [Легендарно: Успех] – Проснулся в мусорном баке. — Иди на хер. ЭМПАТИЯ [Легко: Успех] – У кого-то похмелье. ЭЛЕКТРОХИМИЯ [Легко: Успех] – У кого-то похмелье! — Тебя опять вывернуло, — Гарри старается звучать непринуждённо, будто речь идёт о самой банальной в мире вещи, но в изношенном голосовом аппарате откуда-то отыскивается встревоженная нежность, граничащая с заботой. И совсем немного обиды. Если уж и напиваться, то вместе, а лейтенант сегодня даже не на отходах. — А тебя послали на хер, — парирует Викмар, мгновенно собираясь, выпрямляясь в спине, принимаясь наводить порядок на столе в явно отвлекающем манёвре. — Аспиринчику? — не унимается Гаррье. — Я в норме. ЭМПАТИЯ [Сложно: Провал] – Он в норме. Расправившись с делами, Жан делает глоток, и кофе обжигает язык, но он этого как будто не замечает.

@@@

Жан сто раз зарекался составлять Гарри компанию в посещении блядушников, которым напарник с нежностью и трепетом присуждал титул «Место силы». И сто раз нарушал данные самому же себе обещания. — Пахнет диско. Лейтенант-дважды-ефрейтор расплывался в мечтательной улыбке, прижимая к носу конверт с получкой. Покачивался в такт беззвучной музыке, плывя по коридору, словно подхваченный ветром фантик, плавно, но в то же время прерывисто. Нёсся вперёд в зажигательном вальсе для одного. На лестничной клетке перепрыгивал через ступени, едва касаясь керамической плитки зелёными крокодиловыми туфлями. Жан еле поспевал за его странным танцем. Жан всегда еле поспевал за ним. — Не стой столбом, комрад! — перекрикивает музыку Гаррье. Или водка в нём. — Двигай бёдрами, — и показывает как надо. Или, наоборот, как не надо. Манит рукой. Ещё на выходе из бухгалтерии было понятно, что большей части зарплаты суждено остаться в кассе какого-нибудь злачного местечка. Однажды Гарри, изрядно приняв на грудь, изрёк что-то похожее на: «Только латентные пидоры называют баб меркантильными. Настоящий мужчина позарез нуждается в ком-то, кто распоряжался бы его финансами». Жан, тоже поддатый, мог бы, конечно, пафосно и демонстративно отобрать у напарника оскудевший бумажник, но зачем-то начал развязывать разболтавшийся галстук, расстёгивать помятую рубашку и снимать брюки. Зацепило про пидоров, видимо. Да и Гарри вряд ли бы позволил. Между ними расстояние в несколько метров. На лице Жана: в морщинке промеж бровей и в постинфекционных рытвинах, куда проникают надоедливые цветные огоньки, — отпечатываются следы бурной мыслительной деятельности, похожие на замешательство. Но в голове пусто. Голове удивительно хорошо. Призывные жесты веселят и умиляют, хотя, казалось бы, что умилительного в сорокадвухлетнем беспринципном менте, променявшем заслуги и уважение на бутылку? И вместо сто первого раза Жан предпочёл бы провести вечер за отчётами, или выпустить накопившееся напряжение в тренажёрке, или врасти в усыпанную пеплом тахту, слушая полуночное тарахтение по радиоприёмнику, но все дороги ведут к Нему. Жан не ищет причин уйти (не то чтобы его удерживают силками (а жаль)), не ищет причин, чтобы остаться, — это дело пропащее. Знает. Проходил. Раньше порывался — то ли по молодости, то ли по глупости, — теперь лишний раз даже старается не думать о весах, на обеих чашах которых лежит абсолютно, блядь, всё, поделенное на два. Протяни руку и возьми уже хоть что-нибудь, хватит яйца мять, Вик, или что там мог бы посоветовать Великий и Ужасный герой влажных снов периода кризиса среднего возраста. — Я испорчу твоё диско. «Было бы что портить», — недоговаривает кривая усмешка на губах. Какой бы выбор ни сделал, Жан окажется проигравшим, потому что половины мало для счастья, недостаточно хотя бы для стабильности. Оставаться ни с чем, боясь нарушить хлипкое равновесие чего-то незримого, недостижимого, эфемерного, — его удел. — Ты его дополнишь. Делая шаг вперёд, навстречу неизвестности, Жан отдаётся танцу, отдаётся воле манящей руки, которая нетерпеливо хватает за плечо и притягивает несмелого сателлит-офицера ближе, сокращая дистанцию. В сто первый раз лейтенант в красках обрисовывает идеологию Диско, детально описывая причины жановой интегрируемости в данную концепцию. Монеты звенят в кармане — получка покорно ждёт Викмара в запертом шкафчике для хранения вещей; сегодня проставляется Гаррье, а значит, Гаррье меньше выпьет, а значит, протянет на день больше, если повезёт, — соприкасаясь плоскостями, ударяясь друг об друга. Не хочется говорить ничего, не хочется никого слушать. В голове пусто. Голове удивительно хорошо. Лишь мысли о том, что они могли бы звучно столкнуться зубами, точно пляшущие реалы и сентимы. И музыка, музыка, музыка, заставляющая каждую клеточку тела вибрировать. Гарри чешется в паху, стреляет в левом межрёберье, фантомно скулит и вопит в мозгах без перерывов и выходных, и от этого никуда не денешься. Ведомый неведомым импульсом, Жан затыкает рот неугомонного проповедника поцелуем. Настоящее диско.

@@@

Лёгкой поступью, почти беззвучно продвигаясь по квартире, будто охваченной Серостью, лейтенант-дважды-ефрейтор Ревашольской Гражданской Милиции ловит себя на мысли, что сейчас он, вообще-то, не на задании, но привычка — вторая натура. Нельзя просто так взять и перестать анализировать всё и вся… ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ [Легко: Успех] – …Пожирая глазами пространство. Братскую могилу скомканной верхней одежды на покосившемся стуле. Пыль, что расползлась по округе, собираясь в хаотичные, бесформенные комки, подобно водорослевым колониям. Развалившуюся на полу обувницу. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ [Средне: Успех] – Пнули, как щенка. Можно не разуваться. ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ [Легко: Успех] – На комоде, слишком громоздком для узкой и вытянутой прихожей, — кривая стопка нетронутых конвертов: коммунальные счета, редкие письма. ЭМПАТИЯ [Средне: Успех] – Прихожая человека, который давно не ждёт гостей. ВОСПРИЯТИЕ [Легко: Успех] – …Внюхиваясь, как ищейка. Стены пропитаны табачным дымом. Пахнет сыростью и плесенью. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ [Средне: Успех] – Споровая взвесь плесневых грибов при длительном воздействии приводит к интоксикации, вызывая заболевания дыхательных путей и аллергические реакции, угнетая иммунитет и центральную нервную систему. Помещение непригодно для проживания. ВОСПРИЯТИЕ [Легко: Успех] – Из кухни несёт чем-то стухшим, сладковатым и тошнотворным. Гарри содрогается лишь на долю секунды, обнаруживая схожесть этого запаха — запаха депрессии в терминальной стадии — с флёром разлагающегося трупа, но горький опыт подсказывает, что здесь ещё никто не умер. ТРЕПЕТ [Сложно: Успех] – Пока что. ЭМПАТИЯ [Сложно: Успех] – Замедленное самоубийство. ДРАМА – Проще сжечь, чем делать ремонт. ВОСПРИЯТИЕ [Средне: Успех] – Из-под двери, ведущей в жилую комнату однушки, просачивается что-то химически едкое. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ [Средне: Успех] – Пахнет порохом.

@@@

Заменяя качественный и здоровый сон стимуляторами, счастье, по-праздничному редкое, но по-будничному скромное и тихое, горечью рецептурных колёс, а близость духовную и близость физическую спешной дрочкой в туалете, на сухую, без плевка и замусоленного порнографического журнала в свободной руке, как может кто-то упрекать ближнего своего в саморазрушении? Лицемерие, да и только. В этом искусстве Жан достиг небывалых высот, отточив до совершенства навыки улыбаться, когда болит, молчать, когда так и просится. Даже теперь он фактически продолжает заниматься лицемерием, рассматривая в отражении отчётливую асимметрию расквашенной рожи. Наливающийся кровью синяк под глазом — последствие уколов совести, облачённой в строгий костюм и подстелившей собственный пиджак, как соломку, под рёбра психотика, — является лучшим доказательством провальности попыток если и не помочь недалёкому ближнему своему, то хотя бы привести оного в чувства. Себя уже не спасти, Жан? Вот и хватаешься за других? За другого, кого-то конкретного и стопроцентно обречённого. Вы и спелись-то изначально на фоне обоюдной обречённости, тотального одиночества. Гетеросексуальные жизненные партнёры, ага, как же. Бесславный дуэт прокажённых. Ты продолжаешь жить ради него, ты спасаешь ему жизнь, а что взамен? У тебя ничего не осталось. У тебя ничего и *не было*.

@@@

— Ну и свинарник. Жан произносит это всякий раз, переступая через порог обиталища безумца, с которым волею то ли случая, то ли тяжести грехов, совершённых в прошлых воплощениях, то ли банального кадрового голода в РГМ ему суждено было стать напарниками. И всякий раз Гарри, нисколечко не пристыженный, рдеет, горделиво выпячивая вперёд грудь, — мол, посмотри, я сам всё это сделал, сам, — и заезженно каламбурит на профессиональные темы, используя не менее заезженные жаргонизмы: «А где ещё жить Свинье?». Депрессивный трудоголик с синдромом спасателя, машина, обращающая страдания в мышечную массу, жалкий амфетаминовый наркоман, помешанный на контроле и обязательствах, ёбаное медицинское чудо — Жан кто угодно, но не лжец. Однако, попроси его кто-нибудь выразить мнение о квартире Дюбуа, Жан вряд ли бы сумел ответить честно, не кривя душой, потому что не знал наверняка, нравится ли ему находиться здесь, как и не знал, нравится ли ему Гарри. Хаос, царящий в голове у лейтенанта, постоянно норовил сбежать за пределы черепной коробки, подобно кипящему молоку или дрожжевому тесту (чего стоил один только прикид, насмехающийся над — цитата — «унылым, как упавший хер» дресс-кодом), поэтому неудивительно, что главное Место Силы — или бессилия — отражало состояние и суть Гаррье лучше любого психологического теста. Жан и сам не мог похвастаться идеальной чистотой: порядок в его доме появлялся лишь в моменты затиший перед затяжными бурями (становилось не легче — становилось ненадолго *терпимее*). Но, в отличие от обители скорби, в которой Викмар разлагался день за днём, готовясь к неминуемой участи, терпеливо ожидая её, как подарка на день рождения, получение которого почему-то откладывалось год за годом, вся эта разруха, весь этот диско-бардак кричали о жизни, обречённо сливаемой в унитаз, слагали о ней гимны, а не пели реквием. А ещё в квартире у Гарри была настоящая кровать, двуспальная, комичная, нелепо огромная для крохотной комнатушки, квадратуру которой сжирали случайные вещи, которые обнаруживались в самых не подходящих для хранения местах, и обыкновенный хлам. Кровать поскрипывает в такт толчкам и движениям бёдер, заглушая безудержную полемику несмолкающих голосов, о наличии которых Жан *догадывается*. И в этом тоже есть что-то от Диско.

@@@

Отворить дверь, которая после поворота ручки сама, будто по маслу, устремляется внутрь без какого-либо сопротивления или даже скрипа, — что может быть проще для детектива-открывашки? Однако Гаррье приходится прилагать титанические усилия, чтобы совершить такое пустяковое действие. ГРУБАЯ СИЛА советует навалиться всем телом и пару раз толкнуть со всей дури, чтобы фанерный лист слетел с петель, БОЛЕВОЙ ПОРОГ предпочёл бы врезаться в него с разбега в надежде, что повреждённое плечо будет поднывать ещё неделю, но здравый смысл, которому даже не нашлось места среди груды черепков расколотой, словно подаренная Викмаром кружка, идентичности велит уже просто взять и открыть эту грёбаную дверь — без лишней ДРАМЫ и бессмысленных проверок. Он знает, куда нужно смотреть, но взгляд — до чего же противное слово — блуждает по углам комнаты, отвлекается на стены. Раскуроченные часы, приколоченные к одной из них, окружены дырявым узором. ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ [Средне: Успех] – Следы от пуль девятимиллиметрового калибра. ЛОГИКА [Средне: Успех] – Перечница «Villiers». Табельное оружие. Зачем *ему* другое? ТРЕПЕТ [Легендарно: Успех] – Отражающееся от стен эхо превращает звуки одиночных выстрелов в помпезные залпы. Первое нажатие на курок приводит в ужас голубиное семейство, облюбовавшее — а потому засравшее до основания — прилегающий к комнате балкон. Перепуганные взрослые особи взымают в небо, оставляя в гнезде лысых и уродливых, несамостоятельных и практически нежизнеспособных птенцов. Их страшит неизвестность. Выстрел, выстрел. Разбуженный младенец этажом ниже заходится в заливистом плаче, что опечаливает мать, с трудом уложившую дитя в колыбель. У кого-то колики, а у кого-то — нескончаемые вопросы, как прожить завтрашний день, и ни одного нравственно приемлемого ответа. Запах укропной воды, разлитой на ковёр, не выветрится ещё долго, слишком долго. Перезарядка позволяет редким пешеходам беспрепятственно перебраться на нужные стороны улицы. Следующая тройка залпов, более упёртая и стремительная, начинает грохотать на несколько секунд раньше загоревшегося на светофоре зелёного. Не отдавая отчёта своим действиям, таксист бьёт по газам и едва не сбивает торопящегося на свидание подростка — будет чем похвастаться перед девчонкой, а может, даже надавить на жалось и получить бенефиты. Перезарядка. Выстрел. Старушенция, живущая по соседству, всерьёз задумывается над вызовом РГМ. «Не милиционер ли тот угрюмый милок?». Чиркает зажигалка, воздух внутри такой же невыносимый, как и снаружи. Дым валит из полосатой, как леденец, промышленной трубы, которую видно из окна. Стеклянный щиток циферблата наконец-то разлетается в разные стороны, корпус часов выворачивает, но они почему-то *не сваливаются* со стены, хоть и перестают идти. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ [Легко: Успех] – Время здесь остановилось. ЛОГИКА [Средне: Провал] – Восемь пуль, выпущенных из трёхзарядного револьвера. Кому предназначалась последняя?

@@@

— Больной никогда не признается в наличии болезни. Даже самому себе. А Гарри никогда не перестанет пиздеть, даже во время секса. Особенно во время секса. Жан не силится понять, к чему ведут, а главное — из чего вытекают столь высокопарные философские изречения. Кивает в молчаливом согласии — занят рот, — нарочно скользя зубами по эрегированному члену. Если бы мог, то, разумеется, попросил бы напарника не отвлекаться более гуманными методами, но обращение к реальности (или возвращение в неё) через боль, на удивление, их обоих раззадоривает лишь сильнее. Ебанутые. Наглухо отбитые. Сердца бьются, типа, садо-мазо. Жан не был лжецом, но иногда проще принять неуместный словесный понос как данность и согласиться с нефильтруемым потоком информации, которую на постоянной основе генерирует воспалённое сознание Гаррье, мать его, Дюбуа, чем пытаться если и не разобраться в бреде сумасшедшего окончательно, то хотя бы нащупать поросшую тропинку, ведущую к сути. Они слишком пьяны и слишком возбуждены, чтобы уснуть сразу после небрежного отсоса, поэтому действо из вертикальной плоскости плавно перетекает в горизонтальную. Гарри встревожен и суетлив — и это даже мило. Наверное, единственная причина, по которой Жан всегда, вопреки уговорам, настаивает на миссионерской позе, заключается в том, что напарник *почему-то* с трудом её переносит, из размеров необъятного, ничем не ограниченного хаоса сужаясь до размеров человека, состоящего из плоти и крови. А ещё Жану нравится быть открытым и уязвимым хотя бы иногда, а что может продемонстрировать подобное состояние лучше, чем скрещённые за чужой спиной лодыжки? Когда длительный, влажный и утомительный поцелуй прерывается, а кровать перестаёт поскрипывать — тела остаются сплетёнными снаружи и изнутри, — Жан спрашивает, не выдерживая возмутительной тишины («С этого всё и начинается», — шепчет внутренний голос. Единственный. Не наделённый никакими уникальными характеристиками): — Что? — Ты опять это делаешь, — стонет Гаррье. — Делаю что? — Не смотри на меня *так*. Не просьба — мольба. — Как? — искренне удивляется Жан. — Как всегда на меня смотришь. О чём бы ни шептались голоса в голове Гарри, они никогда не допускали даже мысли о том, что полный презрения взгляд на самом деле может оказаться взглядом, полным любви; одно другому не мешает, в общем-то. Понять бы ещё, хорошо это или плохо. Закрывая глаза, чтобы не мешать процессу, и тем самым лишая себя возможности наблюдать за замешательством напарника, Жан растворяется в осознании банальной истины: он никогда не был лжецом, но всегда был лицемером (что почти одно и то же, хотя обычно вопросы семантики его не сильно занимали, в отличие от *кое-кого*).

@@@

Затянувшийся, незаметно перетёкший в предрассветные сумерки вечер исцарапал горло рыбной костью, вставшей поперёк. Каждое неозвученное слово отдаётся фантомной покалывающей болью, а от каждого озвученного — сейчас и вообще когда-либо — тянет то ли блевать, то ли поковыряться в гландах ножом. Не помогают ни водка, ни хлебный мякиш, жадно запихиваемый внутрь с целью протолкнуть или хотя бы поддеть вонзившееся в мягкие ткани жало обречённой усталости. Сигареты тоже не помогают — сигареты не помогали *никогда*. Ведь что заблудшему в тумане Серости мерцающий и жалкий огонёк, иллюзия спасения, пародия на контроль? Ни-че-го. Наблюдая за тем, как Гарри ворочается на шконке, застеленной всё ещё строгим, хоть и изорванным чуть ли не в клочья РГМовским пиджаком, по привычке утыкаясь носом в воротник, насквозь пропитанный безутешным горем, Жан чувствует себя самой последней в Элизиуме скотиной. Самой несчастной. Самой предательски преданной — и лишь потому предавшей. — Посидишь здесь. Проспишься. Придёшь в норму. Её подобие. — Утром тебя выпустят. Неправильность формулировки. — Я сам тебя выпущу. Всего каких-то несколько часов назад Гарри с пеной у рта доказывал, что у Жана нет сердца, обвиняя во всех смертных грехах, тогда почему ему нестерпимо больно? *Что* может *так* болеть? — Ты не Свинья, Жан, ты *Крыса*. Неоспоримый факт. — Неблагодарная, помойная крыса. Собственноручно сдавшая своего ближайшего товарища, своего единственного и неповторимого партнёра, своего… своего хуй знает кого — да и важно ли это? — в изолятор временного содержания. — Это ты еблан неблагодарный, Гарри. Стремлением умереть эгоистично обрёкший Жана на жизнь. — Ты не сделаешь этого. Уверен? — Ещё как сделаю. Убери пистолет. — Это моя пуля, — язык во рту шкворчит, словно уголёк, мешая Жану говорить. — Это *моя* пуля! — на что Гарри надеется? А на что надеется Жан? Их обоюдное «понять и простить», нацеленное друг на друга, давно превратилось в непростительное самоизмывательство. Он не станет разжёвывать причины отчаянного спасения, обёрнутого в шелуху подспудного предательства (или наоборот — тут уж с какой стороны посмотреть). Гаррье не маленький, и вины Жана в тупоголовой узколобости напарника нет и никогда не было. Да и кто из них, блядь, прослыл Открывашкой? — Ебал я такое диско. Лаконичная, но донельзя красноречивая реплика распластавшегося на кровати сателлит-офицера явно веселит его напарника, поэтому Гарри не отказывает себе в удовольствии прильнуть поближе и огладить обнажённый, рельефный, липкий от спермы торс, утробно посмеиваясь. С недавно выбритого виска Викмара стекает капля пота, кровь шумит в ушах. Простынь заляпана свежими пятнами. — Диско ебало *тебя*, mon cher. Гарри щиплет в носу, наливается слезой под разбитым глазом, сдавливает изувеченное горло тугим спазом. Намереваясь хоть куда-нибудь от этого деться, Жан сбегает из душной, напитавшейся парами алкоголя комнаты, чтобы хотя бы попытаться привести себя в порядок, умывшись в служебном туалете и, может быть, посмотрев в глаза частично перекрытому разводами отражению.

@@@

Две перезарядки, восемь пуль, выпущенных из трёхствольного «Villiers’а», всё ещё тёплого после череды недавних выстрелов. Последний патрон — внутри. ЭМПАТИЯ [Легендарно: Успех] – Репетиция. ДРАМА – Финальный прогон грандиозного прощального шоу. Лежащее на диванном подлокотнике оружие находится в опасной близости от рук, подёргивающихся в странных, волнообразных движениях и будто не принадлежащих телу. СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ, оскорблённая заторможенным и дотошным изучением ободранных обоев, *приказывает* схватить револьвер, дабы отшвырнуть орудие несостоявшегося самоубийства в сторону. Тяжесть металла вдавливает Гаррье в немытый линолеум. Ствол скользит по шершавому от налипшей грязи напольному покрытию стокилограммовой шайбой, в конце концов звучно ударяясь о плинтус в углу. СКОРОСТЬ РЕАКЦИИ *приказывает* вернуться и посмотреть в глаза собственным страхам. *Приказывает* посмотреть на Жана, который, невзирая на излишнюю одухотворённость верхних конечностей, походит на мертвеца. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ – Ты успел или опоздал? Гарри повинуется, противясь потаённому желанию сбежать. У страха глаза велики: бескрайняя чернота расширившихся зрачков проглатывает перманентную пустоту серой радужки. Контрастные алые пятна расползаются по синюшной коже, жемчужины пота скапливаются в желобке под носом, а иссохшие, похожие на целлофан губы уродуются налётом и трещинами. Оторванное от мира тело передаёт сигналы на Морзянке через невнятные судороги. Картина маслом. Полная прострация. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ [Средне: Успех] – Амфетаминовая интоксикация. ЭЛЕКТРОХИМИЯ [Легко: Успех] – Передоз. Застиранная футболка липнет к телу, окаменевший, негнущийся позвоночник впивается в спинку тахты — чудом не распарывает замусоленную обивку. Жан дышит тяжело и редко, будто за каждое движение диафрагмы ему приходится платить по счетам. Крах империи. Капитализм победил. Гарри уверен, что, дотронься он до Жана, на пальцах останутся ожоги третьей степени. Но, если не предпринять хоть что-то, Жан рассыплется пеплом, словно истлевший уголёк. САМООБЛАДАНИЕ [Сложно: Провал] – Единственный человек, которому на тебя не поебать, *умирает*, а ты дрожишь, как мелкая и противная декоративная собачонка. ЭЛЕКТРОХИМИЯ – Лучше нашпиговать себя спидами. Сгореть. Перестать быть. Гарри уносит всё дальше от зыбкого берега и без того шаткой эмоциональной устойчивости, затягивая в пучину возмутительного, противоестественного для человека его профессии ужаса. Он всегда цеплялся за Жана, как за спасательный круг, а теперь ему не за что ухватиться. Нет, не так. Они оба изначально тонули, барахтаясь в сточных водах, без особого энтузиазма — и совершенно безрезультатно — подтягиваясь к галлюцинаторному миражу рассеянного света. Опустившись на дно, Гарри мирился с поражением, принимая бесславную участь за высшую награду. Но, когда дна достигал Жан, каким-то чудом тот находил в себе силы, чтобы оттолкнуться от илистой поминальной перины, попутно вцепившись в Гаррье и его дряхлую шкирку. Выше, выше и выше. Всё зря. Они никогда не достигали поверхности. Ни единого глотка кислорода почти за три года совместной работы, надо же. Медицинское чудо. ЭМПАТИЯ [Сложно: Успех] – Жан не верит в чудеса. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ – Но ты, доверчивый кретин, продолжаешь верить. Вику бы ой как не понравилось, что Гарри засунул нос куда не следует, дав на лапу лечащему врачу напарника, чтобы узнать подробности, в которые его отчаянно старались не посвящать. СУМРАК – Кто спасёт тебя теперь? Кто спасёт *его*? ЭЛЕКТРОХИМИЯ [Легко: Успех] – Вмажься и поприветствуй небытие. ПОЛИЦЕЙСКАЯ ВОЛНА – Sunrise, Parabellum. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ [Средне: Успех] – Двойное самоубийство — тоже своего рода перформанс. ДРАМА – И в горе, и в радости… ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ [Средне: Провал] – Никакой радости — только беспросветное горе. СТОЙКОСТЬ [Легендарно: Успех] – Завалите ёбла. Пока парализованная СИЛА ВОЛИ, которой по логике вещей последняя реплика подходит больше, чем какому-либо другому навыку, продолжает отмалчиваться, предаваясь самобичеванию с засунутым в жопу языком, СТОЙКОСТЬ выводит Гаррье из кататонического ступора, призывая к активному действию. Руки впиваются в задеревеневшие плечи — завтра на них проявятся следы преступления — и уверенно встряхивают бездушную шарнирную фигурку, но это *не помогает*, хотя Гарри и не рассчитывает, что удастся легко отделаться. Голова Викмара запрокидывается назад, шумно ударяясь о прохудившуюся спинку тахты. Даже через взмокшую футболку чувствуется, насколько он горячий. Бездонный, застеленный наркотической пеленой и совершенно *пустой* взгляд пересекается со взглядом Гаррье, всё ещё встревоженным, но полным животной решимости. Сердце в груди лейтенанта сжимается, будто сдавленное тугими тисками: на изъеденном оспой лице не прослеживается ни капли узнавания, ни грамма осознанности. ЭЛЕКТРОХИМИЯ [Легко: Успех] – Подогретая спидами кровь медленно закипает в его венах. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ [Сложно: Успех] – Затяжная гипертермия приводит к неизбежной денатурации белков. ЭМПАТИЯ [Средне: Успех] – Он варится заживо. Жан не сопротивляется, когда его подхватывают на руки и перекидывают через плечо, точно украденную со свадьбы невесту; не пугается падения в Бездну — Гарри сваливает его в ржавую ванну, как кучу требующего утилизации мусора, особо не церемонясь, с высоты, едва нагнувшись над бортиком; не вопит, когда в него целятся ледяными струями, бесконечно долго, с *легендарным* беспристрастием. Жан пьёт, пьёт и пьёт, жадно впитывая стекающую по лицу воду, и никак не может напиться. Умирающая от жажды рыбка. Каждые десять секунд Гарри отводит лейку в сторону — иначе Жан забудет, как дышать, — направляя её на другие участки тела, задерживаясь на туловище и напряжённых бёдрах, упирающихся в изношенную эмаль чугуна. Разыгравшееся воображение материализует плотные паровые облачка, вздымающиеся над измождённым телом из-за перепада температур. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ – И всё-таки: ты успел или опоздал? СУМРАК – Он уже нежилец. ЛОГИКА – [Сложно: Успех] Вызывай неотложку. РИТОРИКА [Сложно: Успех] – Это билет в один конец: Жан окажется в дурке и навсегда лишится работы. САМООБЛАДАНИЕ [Легендарно: Провал] – А ты лишишься его.

@@@

Липкие, грязные, перепачканные кровью и асфальтной слякотью руки отдираются от приборной панели мотокареты с характерным звуком. Пальцы барабанят по пластику, раскрашенному под дерево, срастаясь с ним на доли секунды в чрезмерно интимных прикосновениях. Чпок-чпок-чпок. Не хватает только напрашивающихся шуток про неуместный эротизм момента. Не хватает Гаррье, пребывающего в стабильно чахлом уме и податливой памяти. Изощрённо бойкого на язык. Абсолютно нормального в своей ненормальности. Гротескная, доведённая до пика абсурдности, а потому лишённая наблюдательной и похабной изобретательности пародия на Великого и Ужасного лейтенанта-дважды-ефрейтора зубоскалит с заднего сидения: — Ты не Свинья, Жан, ты *Крыса*… Неблагодарная, помойная крыса. Совесть не позволяет вдавить рычаг до упора и сдвинуться с места; разве можно обращаться с казённым имуществом столь халатно и расточительно? Пока двигатель прогревается, Гарри, прикованный наручниками к задней дверце, ёрзает на месте и проклинает Жана почём свет стоит, нарочно занимая самую неудобную позу из возможных: с заведёнными за спину руками вытягивает корпус тела и безобразную морду вперёд, поближе к водительскому сидению, не обращая внимания на стёртые в мясо запястья. — Ты гнида, ты падаль, ты жалкий червь. Вдох — пауза. Выдох — пауза. Повторить. Дыхание по квадрату, расхваленное жановой психотерпевтессой, ни хера не помогает — не помогало *никогда*. Святое нетерпение, святое неспокойствие — Жан *не реагирует* на очередную провокацию (очевидную, но от этого не легче), прокусывая щеку изнутри, давясь металлической тошнотой. Над головой Викмара вырисовывается четырёхугольный нимб, который, будучи похожим на концентрированную, спрессованную и почерневшую Серость, поглощает весь видимый свет, но не отражает даже одной сотой его процента. О чём сам Жан, конечно же, не догадывается. Он же не поехавший. Заворожённый, Гаррье внезапно смолкает и утихомиривается. Как назло, нимб задержанному не потрогать, хотя и *очень* хочется.

@@@

Абсолютное, отточенное до совершенства равнодушие сменяется неконтролируемыми яростными вспышками — приступы бессознательного опустошения чередуются с приступами нервного возбуждения. Гарри не может свыкнуться с их волнообразностью, не может к ним приспособиться, не может предугадать, чем обернётся очередное психоэмоциональное изменение напарника. И до одури боится, что в какой-то момент Жан окочурится, перешагнув тонкую грань, разделяющую бытие и небытие. Боится, что разогнавшийся до предела моторчик в груди сломается, забарахлит, износится окончательно. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ – *Это* и есть твоё сраное диско. Жан набрасывается на Гаррье с кулаками. Скулит, свернувшись калачиком на полу. Выблёвывает внутренности на ненавистную тахту (приходится застелить линолеум затхлой, поеденной молью простынёй, что обнаруживается в шкафу — вперемешку со скелетами и с грязным бельём). Пытается вырваться из рук и улизнуть из-под холодных струй, когда его в третий раз забрасывают в ледяную ржавую Бездну (но, хватая мучителя за грудки в попытках подняться, лишь усугубляет безутешное положение обоих: Гарри поскальзывается и обрушивается на него тяжестью мироздания, в процессе вырывая душевой шланг из смесителя; они снова дерутся; ванну потихоньку затапливает; Гаррье перекрывает воду за минуту до неслучившейся катастрофы). Жан бьётся в агонии, выворачивая суставы в неестественных позах. Жан неистово надрачивает протестующий, отказывающийся затвердевать из-за зашкаливающего количества принятых спидов член, сгорая от *нервного* возбуждения; злые слёзы шипят, закипают и тут же испаряются на щеках и скулах, даже не достигая подбородка. Жан молчит в промежутках и рассыпается на молекулы. Ближе к утру, во время финальной передышки, Гарри подмечает, что вызвать РГМ недовольные соседи, полночи стучащие по батареям и колотящие в двери, к счастью, не удосужились. Опороченный промышленным смогом, но не утративший колючего достоинства свежий воздух проникает внутрь через щёлочку приоткрытой форточки. Студёно. Особенно в вымокшем шмотье. Возвратившиеся в гнездо голуби радостно воркуют на балконе, с почестями встречая выглядывающее из-за горизонта солнце. Вдоволь налюбовавшись воссоединением птичьего семейства, Гаррье оборачивается, чтобы проверить состояние притихшего напарника, по-прежнему страшась обнаружить окаменевшую, переставшую вздыматься грудь. Но, вместо самых прискорбных сцен, что подсовывает встревоженная фантазия, Гарри застаёт сфокусированный, исполненный страдания взгляд, который цепляется за пистолет, всё ещё безмолвно покоящийся в углу. ЭМПАТИЯ [Средне: Успех] – Это повторится. Опускаясь на корточки перед Викмаром, который спиной опирается о злосчастную тахту (усажен лейтенантом, чтобы в случае чего не захлебнуться рвотой), Гарри, ни на что не надеясь, пихает ватное тело в плечо, едва касаясь сперва — и отчётливо вымещая невольно скопившееся раздражение спустя несколько толчков. Растормошённый наркоман поворачивает голову в сторону помех, проникающих в картину мира, крохотную и узкую, как игольное ушко. Щурится, словно от яркого света. Поражённо охает, *понимая* и *узнавая* человека напротив. Наконец-то, блядь. Собирается что-то сказать, но выдавить из себя хотя бы зачатки звуков у него не получается, поэтому Гаррье читает по едва шевелящимся губам: — Уйди. — Ебало завали, — горланит хор навыков, и Гарри вторит им. ГРУБАЯ СИЛА – Переломай ему ноги. ВНУШЕНИЕ – Убеди его остаться. АВТОРИТЕТ – Заставь его жить. В ушах звенит, будто от размашистого соприкосновения молота и наковальни, когда Гаррье разгибает согнутые в приседе колени и выпрямляется, чтобы скрыть долой от глаз мозоль маячащей угрозы. СУМРАК [Легендарно: Успех] – Продемонстрируй собственную неуравновешенность, превосходящую его неуравновешенность во сто крат. Сколько раз лейтенант брал в руки табельное оружие? Собираясь на работу, где в нём нуждались хотя бы иногда, и возвращаясь домой, где его не ждал решительно никто. Отдавая долг обществу (он когда-либо брал взаймы?) и уничтожая мишени пустых бутылок от безделья. В погонях и перестрелках синтезируя *тонны* адреналина и находя источник неиссякающего спокойствия в металлической тяжести, обжигающей ладони умиротворённой прохладой. Тысячи? Миллионы? Миллиарды? Но почему-то в этот раз привычный револьвер ложится в набитую руку с ощущением чужеродной противоестественности. Артефакт, выдернутый прямиком из необъятного океана Серости. КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ [Сложно: Успех] – Жамевю. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ [Сложно: Провал] – В ЖАмевю есть что-то от ЖАна. Гарри вспоминает слово, но не вспоминает его лексического значения, но разве *это* сейчас важно? — Слушай сюда, полудурок. Если ты думаешь, что сможешь избавиться от меня таким дешёвым трюком, то ты крупно ошибаешься... — Гарри размахивает стволом в такт отчеканенным фразам, тем самым вынуждая Жана обратить взор на разыгрывающуюся трагедию. — Я же тебя, гадёныша, из-под земли достану. — Ты не сделаешь этого, — снова читается по микродвижения губ. — О, ещё как сделаю! Трио стволов заряженного *последним* патроном «Villiers’а» упирается в височную кость лейтенанта. ЭМПАТИЯ [Сложно: Провал] – Он достаточно напуган, чтобы поверить тебе. И недостаточно, чтобы довериться. СУМРАК – Продемонстрируй, чем это чревато. ВНУШЕНИЕ – Покажи любовь. ДРАМА – Покажи страсть. ЭЛЕКТРОХИМИЯ – Покажи *Диско*. Палец опускается на курок, но не прожимает спусковой механизм самоуничтожения. Пока что. — Это моя пуля, — язык в разгорячённом рту шкворчит, словно уголёк, по-прежнему мешая Жану говорить. — Это *моя* пуля! Десятки Гаррье вопят, точно раненые звери, эхом отражаясь от стен, и только настоящий срывает голос, уподобляясь жановой немоте. Из доступных для коммуникации форм остаются только ненавистные переглядки. Но Гарри в кои-то веки не прячется, не молит о пощаде и не отвергает незыблемую истину, незаслуженно игнорируемую годами. САМООБЛАДАНИЕ [Легендарно: Провал] – Ты без него не справишься. ВНУТРЕННЯЯ ИМПЕРИЯ [Легендарно: Успех] – Ты без него — ничто. ЭМПАТИЯ [Легендарно: Успех] – Как и он без тебя.

@@@

Жан стряхивает пепел в жестяную банку из-под растворимого кофе, понапрасну зачитывая самому же себе лекции о вреде курения и незащищённого секса. Огонёк сигареты, пылающий, точно подбитая фара, медленно угасает, растворяясь в тягучем полумраке неисправимого бардака. Шторы колышутся, не выдерживая напора протяжного храпа. Что Жан здесь делает? Почему всегда оказывается в квартире Дюбуа, которая ему совершенно не нравится, как и сам Великий и Ужасный? Какого хера, спрашивается, все дороги ведут к… Гарри острый, как бритва, и ты нарочно об него режешься. Это не любовь и не привязанность — это селфхарм чистой воды, как сказала бы жанова психотерапевтесса, если бы Жан не был лжецом, то есть лицемером. Теперь-то Жан понимает: беспросветное горе, которое они называли напарничеством, с самого начала не имело ни единого шанса на радостный исход. И ладно бы, если главная проблема заключалась в повисшем, как хер унылого дресс-кода, вопросе: у кого из них раньше перестанет стоять? Два ничтожества. Два старых депрессивных пидора. Не то чтобы он не осознавал этого раньше и не то чтобы рассчитывал на что-то серьёзное, но, очаровываясь заводными мотивами Диско, разве можно остаться в стороне, попивая дешёвые коктейли за светскими диалогами? К счастью или к сожалению, Жан больше не слышит музыки — и ему не хочется танцевать. Не хочется обивать пороги моргов и наркопритонов в поисках если и не глобальных ответов, то хотя бы нелепого, самопровозглашённого смысла. Не хочется строить песчаные замки, которые рано или поздно слижет прожорливое течение. Не хочется уламывать Гарри на совокупление лицом к лицу и не хочется объясняться, почему ему вдруг перестало этого хотеться. Возбуждённый неведомым сном Гаррье долго ворочается и, бессознательно пытаясь устроиться поудобнее, вынуждает присевшего на кровати напарника лечь обратно. Подминает напряжённое тело под себя, утыкается лицом в мускулистую грудь; кто-то вынул из неё сердце, неумело подменив неисправный моторчик на ядерную бомбу. Невыносимая нежность. Если Жану чего и хочется, так это зайтись в уродливых рыданиях и проблеваться. Закрыть глаза и никогда не проснуться.

@@@

Пока Жан разрывался на части, стоя на перепутье, пытаясь определить меньшее из двух равнозначных зол: уйти или остаться, — кто-то всегда делал выбор за него, не дожидаясь получения сформированного, чёткого и взвешенного ответа или хотя бы зарождения иррационального импульса. Что-то всегда делало выбор. Незавершённая попытка самоубийства казалась отличным решением, чтобы покончить со всем и сразу. Не Жану, конечно, а поражённому депрессией и спалённому спидами мозгу — *отдельному организму*, заявляющему права на существование и на погибель. Если гора не идёт к Птолемею Прайсу, Птолемей Прайс идёт к горе, но Жан ведь ни разу не Птолемей Прайс. Столько раз повторял: не хватит воли, не хватит сил. Но, как известно, жизнь на автопилоте может привести к такой же механической, неподконтрольной смерти. Если Жан о чём-то и сожалеет, так это о том, что Гаррье появился не вовремя и некстати. *Не быть* гораздо проще и — в его случае — правильнее, чем продолжать толочь воду в ступе, день за днём сопротивляясь перманентному желанию засунуть голову в духовой шкаф. Если Жан о чём-то и сожалеет, так это о том, что позволил *официально* привязать себя к неподъёмному камню чужой жизни, отгородившись от стремления выброситься в реку. Непосильная ноша взваливалась на плечи и ранее, но то происходило преимущественно по велению героизма (или идиотизма) — не клятвы и не долга. Теперь всё иначе. Уйти или остаться? Осознание бедственности собственного положения появилось слишком поздно: на тот момент он уже увяз в трясине по самую голову, хоть случилось незамеченное задолго до кровных обязательств. Сил не хватало для того, чтобы выволочь себя из густого месива образов, чувств и смыслов, а до противоположного берега, находящегося на другой половине Элизиума, вплавь добраться не получилось бы, да и как удержаться на поверхности? Невозможность вернуться, невозможность двинуться дальше. «Я без тебя не справлюсь», — вместо нотаций и угроз сдать Жана в дурку. Самое светлое и самое больное, что доводилось слышать от Гарри за срок совместной работы. Прижавшись плечами, они раскуривали одну сигарету на двоих, откладывая разбирательства и последствия на потом, пока крохотный, как игольное ушко, мир расширялся до размеров необъятного хаоса, состоящего из проспиртованных плоти и крови. Жизнь с Гарри — приговор, жизнь без Гарри — вечная мука. Жизнь Гарри рано или поздно закончится, как и любая мелодия, и тогда Жан вновь будет волен распоряжаться той, что у него осталась, — неказистой, заиндевелой, конченой. Собственной, которая нахер ему не сдалась. Жан уверен: Гаррье мыслит в том же русле; поменяй имена местами — не изменится ровным счётом ни-че-го. В этом они похожи до хронической боли. — Стреляй, сука! Это *моя* пуля, помнишь? Ты *должен* мне! В ДежАвЮ есть что-то от ДЮбуА. Они страдают по-разному об одном. Учитывая разрушительную философию лейтенанта, подобный исход был неизбежен, и Жану следовало бы подготовиться, и он готовился, правда готовился, пересобираясь по крупицам снова и снова, свыкаясь с мыслью о том, чему суждено произойти и чего суждено лишиться, а лечащий врач потихоньку повышал дозировку прописываемых препаратов. Но плацебо не помогает, ведь Жан по-прежнему не знает, как помочь тому, кому нельзя помочь. — Тебе ведь нравится держать меня на коротком поводке. Ты от этого *кайфуешь*. Больной ублюдок. Гарри хватает офицера за грудки, не оставляя пространства для манёвров, заставляя встретиться взглядами. В нос ударяет резкий запах алкоголя и чего-то ещё, о чем лучше не спрашивать и не думать. — Я всё вижу, Вик. Чем сильнее ты меня хочешь, тем сильнее ненавидишь. Это *твой* шанс. Разорви этот блядский круг. Хоть раз доведи дело до конца. И, так уж и быть, ещё пару часов я *весь* буду к твоим услугам. Пока не остыну. Можно даже без вазелина. Гарри говорит ужасные вещи, надеясь, что чаша терпения напарника переполнится и что Жан, потерявший самообладание, нажмёт на курок, сгорая от названной ненависти и неназванной любви. Но Жан не ведётся, хоть Гарри и зудит в нём, намереваясь вырваться наружу. Идеальный момент для поцелуя. Жан не отвечает, потому что слова бессильны, не тянется к чужим губам, потому что слюнями делу не поможешь. Прожигая в Гаррье дыру, он цедит сквозь зубы: — Ни хуя ты не видишь, долбоёб. Резкий, как «нате», удар по скуле выводит разжавшего кулаки лейтенанта из равновесия. Гаррье валится на усыпанную мокрым снегом площадку с мусорными баками на задворках задрипанного клуба, заправски матерясь, но подняться ему мешает навалившийся сверху Викмар. Из потасовки Жан с трудом, но выходит победителем, пусть и окрещённым «бесполезным куском дерьма» во множестве вариаций, благодаря главному и единственному преимуществу — трезвости. К повреждениям: изорванному пиджаку и разбитому глазу — он относится несерьёзно, куда сильнее его беспокоит боль в груди. Сердце, способное разорваться в любой момент, подобно бомбе, предсказывает очевидное: Гарри убьёт себя и без твоей помощи. Обманывая судьбу, Жану остаётся только прибегнуть к радикальным методам, именно поэтому он цепляет на Дюбуа наручники, заталкивает его в мотокарету и отвозит в участок.

@@@

Нет ничего удивительного в том, что Гарри не помнит и половины из всей той хуйни, которую вытворяет его мозг — отдельный организм, — затравленный посттравматическим стрессовым расстройством, разжиженный алкоголем и наркотиками. Жану тоже многое хотелось бы стереть из памяти, но он абсолютно точно не поехавший, как *некоторые*. Увы. — Как я, блядь, вообще здесь оказался? — Как будто сам не знаешь. — Не знаю. Жану тоже хотелось бы смотреть на разворачивающуюся катастрофу, оберегающую от неловких разговоров и объяснений, обеляющую собственный лик, сквозь пальцы, но, так как Гарри не видит в этом проблемы, ему приходится отдуваться за двоих. Однажды он забудет и тебя, и себя. И что ты будешь делать тогда? Жан не может насытиться поцелуями, которые урываются всё реже, вновь отстаивает право оплетать Гаррье ногами во время соития, касаясь щетинистой щеки, приковывая к себе глазами, полными того, в чём напарник за столько лет не удосужился разобраться. И по-хорошему, и по-плохому пытается затащить Гарри к мозгоправу. Прерывисто хватает ртом воздух, будто перед смертью. Надышаться бы. Непоправимое, к которому Жан готовится усерднее, чем к выпускному экзамену в милицейской академии, бьёт под дых, и жалостливо потикивающее сердце таки детонирует. Сквозь стёкла солнцезащитных очков не разглядеть огня от взрыва и агонии.

@@@

Больше всего Викмара поражает не то, что Рафаэль, сука, Амброзиус, сука, Кусто настолько легко спевается с новым — временным — напарником, а то, что, возвратившись к работе совершенно *другим* человеком, выбирает остаться с предыдущим, даже когда Кицураги переводится в их участок. На нескончаемые вопросы об их совместном прошлом Жан старательно даёт довольно расплывчатые ответы, акцентируя внимание преимущественно на лейтенантских проёбах. В воспитательных целях, разумеется. Гарри (он начинает откликаться на это имя не сразу) стыдно, но он это переживёт. Жан ведь как-то пережил *Его* потерю. Лицемеришь, дружок. За трезвого Гарри переживается сильнее, трезвый Гарри сильнее болит. Как долго продлится ремиссия, если последствия диссоциативной фуги вообще можно назвать таковой? Жану тошно от незнания напарника: они по рукам и ногам повязаны, — но Жан ничего об этом не говорит. Вторгаться в неокрепшее сознание Гаррье не стоит даже с вазелином. Пока что. Возможно, никогда.

@@@

Любая работа имеет профессиональные риски: врач может уколоться гепатитной иглой, повар — случайно отчекрыжить фалангу пальца, сотрудник промышленного предприятия — дослужиться до рака, изо дня в день пропитываясь канцерогенами, а милиционер… — Руки за голову! Бросай пистолет! Лейтенант наводит ствол на хоть и вооружённого, но загнанного в угол преступника, взывает к разуму того, в ком бурлят страх и злоба. Панически осматриваясь по сторонам и не находя путей к отступлению, мужчина обречённо повинуется. Или делает вид, что повинуется. Вроде бы опускает руку, следуя указаниям, чтобы отбросить ствол, но… В последний момент передумывает, подписывая смертный приговор — стражу порядка и себе самому. Отчаянная пуля попадает в офицера, которого отбрасывает назад если и не ударной волной, то вспышкой нестерпимой боли. В глазах подстреленного темнеет, в ушах звенит. Бах, бах, бах. Тройка выстрелов гремит следом. Родимый «Villiers». Говорят, когда умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. Как прожженный мент, как грёбаное медицинское чудо, Жан не раз подходил вплотную к опасной черте, за которой не было ни-че-го. Стыдно признаться, но в такие моменты его занимали иные темы, незначительные, абсурдные, откровенно тупые, максимально не подходящие под ситуацию, вроде переживаний об утюге, (возможно) не выдернутом из розетки, или недоделанных отчётах и поджимающих сроках сдачи. Однако этот раз *по-настоящему* походит на *настоящий*. Только вместо фрагментов, касающихся исключительно его собственного прошлого, перед глазами проносится хроника их жизни. Изо рта вытекает струйка не крови, а Серости, в которую Жан непреднамеренно обратился, став воспоминанием мира о мире. Бросая *последний* взгляд на напарника, Жан слышит вдалеке заводные мотивы. Где-то играет Диско.

@@@

— Так ты… — подбирая слова, Жан тщательно изучает тыльную сторону чайной ложки, словно важную улику: вот отражение искривлённой морды (главного подозреваемого); а вот, на рельефном черенке, многогодичный слой кофейного налёта (само преступление). Смотреть на Гарри невмоготу. Снова. Опять. Как и всё остальное, это повторится не раз. — Как продвигается дело? Зачем ты вообще пришёл? Почему не приходил раньше? Ты меня так и не вспомнил, верно? Свободная рука приглаживает немытые, отросшие волосы на седеющих висках, из-за чего огрубевшие пальцы становятся маслянистыми. Для человека с переломанными рёбрами и разрывом внутренних тканей, для человека, *пережившего* заброневую контузионную травму, Жан держится молодцом, хотя, наверное, и перегибает палку. Трудоголик, что с него взять? Работа, работа и ещё раз работа. Он не спрашивает о чём-то другом, даже если это значит, что придётся слушать рассказы о воссоединении легендарного дуэта Дюбуа-Кицураги. Торсон и Макклейн ему все уши прожужжали. Гарри тоже мог бы позвонить — хотя бы разочек, — но, видимо, был *слишком занят*, чем бы он там ни занимался. — Обошлось без военных переворотов, — усмехается Дюбуа, добавляя не без грусти: — И без криптозоологических открытий вселенского масштаба. Гарри скромничает. По рассказам Жюдит, коллеги совершили нечто *невозможное*, совместными усилиями раскрыв давнишний висяк. И это с учётом того, что Гарри грохнул единственного замешанного в крупном деле преступника, на след которого едва удалось выйти. — Жан, я… — поза лейтенанта парадоксально сочетает расслабленность и некоторую долю напружиненности, выражая готовность в любой момент сорваться с места и умчаться на джемрокскую охоту. — Когда я тащил тебя, захлёбывающегося кровью, в госпиталь, у меня в голове что-то переклинило. Будто я что-то вспомнил, но сам до конца не понимаю, что именно. Жан поджимает губы, легонько кивая собственным мыслям. — Для тебя же лучше и не понимать. — И этот твой взгляд… Звучит как тупая отмазка, но мне *правда* нужно было время, чтобы со всем этим разобраться. Разобраться с тем, кем я когда-то был и кем больше быть не хочу... И прости, что не навещал. — Отставить нытьё. Ложка звенит, соприкасаясь с деревянной столешницей, и Жан всё-таки совершает волевое усилие, чтобы в привычной манере посмотреть на Гаррье, которого словно прошибает током. Но — Жан чувствует кожей — он этого не страшится. Смеяться больно, именно поэтому Жан смеётся. Бронежилет не панацея, особенно если в тебя стреляют с короткого расстояния, но ему каким-то чудом удалось выкарабкаться. «Медицинским», — не удержался бы *старый* Гарри, отметив, что у напарника со Смертью никак не складывается, потому что любовь, по всей видимости, невзаимная. А *новый* Гарри розовеет с головы до пят, в перспективе планируя предложить себя в роли взаимной альтернативы.