yorisou

      

***

      Холодное утро лениво растягивалось над городом, просачиваясь в воздух бледными лучами солнца, прорывавшимися сквозь тонкую пленку облаков, и растворяясь в тишине спящего квартала. Саске, кутаясь в слишком тонкую футболку, стоял на балконе их квартиры, позволяя утреннему ветру разгуливать по его открытой шее, и с задумчивой неторопливостью прижимал к губам сигарету, зажатую между тонкими пальцами. Первая затяжка, как всегда, была самой тягучей, пропитанной чем-то ленно-приятным, заставляющим веки тяжелеть, а мысли расползаться в туманном полудрёме. Но стоило только выдохнуть первый клуб дыма, как за спиной раздался знакомый, чуть раздражённый, но всё равно неторопливый голос: — Я уже говорил, что ты куришь слишком много? Саске, даже не поворачиваясь, закатил глаза, по привычке досчитав до трёх, прежде чем развернуться, встретившись с недовольным взглядом старшего брата. Итачи стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку, источая вокруг себя ару безмолвного неодобрения — настолько явного, что в воздухе будто повисло ощущение неловкости. — Говорил, — протянул Саске, демонстративно делая ещё одну короткую затяжку, прежде чем убрать сигарету ото рта и выдохнуть в сторону. — ты говоришь это каждый раз. — И ты, как я погляжу, каждый раз игнорируешь, — Итачи чуть наклонил голову, разглядывая брата с лёгким прищуром, в котором читалась насмешка, а в уголке губ заиграла небрежная полуулыбка. — может, если бы я делал это оригинальнее, ты бы хоть раз задумался. — О, пожалуйста, просвети, — хмыкнул Саске, изогнув бровь и хитро сощурившись. Итачи задумчиво на секунду прикрыл глаза, будто взвешивал в голове все возможные варианты, а затем вдруг разлепил губы, чуть лениво и, как показалось Саске, даже нарочито спокойно произнеся: — Давай так: каждый раз, когда я буду видеть тебя с сигаретой, я буду давать тебе леденец. Саске не удержался и тихо усмехнулся, едва заметно качнув головой. — И чего ты этим добьёшься? — Ты будешь чувствовать себя как ребёнок, который таскает сладости у старшего брата, — пожал плечами Итачи. — вдруг хоть стыдно станет. — Не станет. — Ну, тогда будет второй пункт, — с лёгкостью продолжил Итачи, делая вид, что совсем не удивлен такому ответу. — если это случится больше десяти раз, я тебя поцелую. Воздух завис, наполненный звоном безмолвного удивления. Саске пару секунд просто смотрел на брата, сдвинув брови, явно не веря в услышанное, а после медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, отчетливо осознавая, как тепло вдруг заползает под кожу. — Ты шутишь, — выдохнул он, но его голос дрогнул. — Ну, попробуй проверить, — ответил Итачи так же легко, как будто предлагал ему сыграть партию в шахматы. Саске, секунду поколебавшись, скептически прищурился и, не отводя взгляда, поднял сигарету обратно к губам, медленно вбирая в себя терпкий дым. Не успевает младший среагировать, как его сигарета ловко была перехвачена сильными пальцами, выдернута у него из рук и неспешно поднесена к губам Итачи, который сделал затяжку с такой естественной уверенностью, будто это была его собственная сигарета с самого начала. — Ты совсем офигел? — негромко бросил Саске, нахмурившись, но в его голосе не прозвучало ни капли настоящего раздражения, скорее — удивление, потому что если уж кто-то и должен был читать ему лекции о вреде курения, так это точно не Итачи, который в данный момент сам стоял с его сигаретой в зубах, выпуская тонкую струйку дыма в утреннюю прохладу. — С чего бы, — отозвался старший, ничуть не смутившись, — теперь она моя. — Ага, гениально. Итачи ухмыльнулся, чуть приподняв брови, и, не говоря ни слова, вытянул перед собой руку, в раскрытой ладони которой лежал леденец в яркой обертке, почти нелепо пёстрой на фоне их сероватого утра. Саске с недоверием покосился на протянутую конфету, не сразу соображая, что в этом жесте было более странным — сам факт того, что Итачи вообще с собой таскал леденцы, или вся абсурдность ситуации, в которой брат, минуту назад проповедовавший о вреде курения, теперь спокойно докуривал его же сигарету, как ни в чём не бывало. — Так ты серьезно? — медленно спросил он, не отрывая взгляда от протянутой конфеты. — Да, хорошая ведь альтернатива, — последовал всё такой же спокойный ответ брата. Саске медленно выдохнул, понимая, что этот разговор в любом случае не закончится иначе, и, чуть нахмурившись, выдернул у брата леденец, не спеша разорвал обёртку, смял её пальцами и, почти демонстративно глядя на Итачи, сунул конфету в рот, ощущая, как язык тут же заполнила приторная сладость, резко контрастирующая с тёмным, терпким привкусом табака, всё ещё остававшимся на губах. — Вот и славно, — довольно заметил Итачи, небрежно потушив окурок о бетонный бортик балкона и, прежде чем развернуться к выходу, протянул руку, привычным жестом потрепав младшего по волосам, явно зная, как это его раздражает. — Бесишь, — предсказуемо буркнул Саске, отмахнувшись от его руки, но без злости. — Я в курсе, — спокойно ответил Итачи, уходя вглубь квартиры, и, прежде чем окончательно исчезнуть в дверном проеме, бросил через плечо: — Жуй леденец, а не сигареты. Саске скептически глядел ему вслед, и, перекатив конфету во рту, насмешливо бросил: — Ты когда-нибудь был нормальным? — Ни разу, — без раздумий ответил Итачи и скрылся за дверью. Саске закатил глаза, шумно выдохнул и, скрестив руки на груди, устало посмотрел на пустую пачку сигарет на перилах. И почему-то впервые за долгое время не потянулся за новой.

***

      Следующая неделя действительно проходит так же нелепо, как и то утро, когда Итачи впервые, с невозмутимым видом и без единой тени сомнения, предложил эту дурацкую идею с леденцами. И теперь, когда Саске оглядывается назад, он почти уверен, что старший изначально воспринимал всё это не как метод борьбы с курением, а как личный челлендж, своеобразную игру, где его единственной задачей было довести младшего до тихого бешенства своими неожиданными появлениями и совершенно невозмутимым видом, словно так и надо. Итачи будто бы выжидает — невидимая, но неотступная тень, чей взгляд ощущается в те моменты, когда, казалось бы, его нет и быть не может, но стоит Саске едва потянуться за сигаретой, как Итачи оказывается рядом — не важно, насколько невозможным это кажется в конкретный момент, но он всегда рядом, всегда точно вовремя и всегда с дурацким леденцом в руках. Саске даже посчитал и вышло целых девять раз. Девять раз за неделю, и что самое странное — каждый раз Итачи не просто отбирает у него сигарету, он даже не произносит никаких нравоучительных речей, не закатывает глаза, не вздыхает, как делают матери, не ведёт себя снисходительно, как ведут себя взрослые, решившие, что вправе указывать младшим, как правильно жить. Нет, он просто подходит, без единого слова, быстрым, но уверенным движением вытаскивает сигарету у него из рук и тут же, без предупреждения, пихает в рот уже освобожденный от обёртки леденец, так, что Саске вынужденно прикусывает его зубами и совершенно машинально принимает, потому что слишком ошарашен всей абсурдностью происходящего. Это случалось даже в самых неожиданных местах. Один раз — в коридоре, когда младший только вошёл домой, усталый и раздраженный, явно рассчитывая на привычный ритуал перед тем, как сесть за домашнюю работу. Другой раз — на кухне, когда он уже собрался открыть окно, но не успел даже чиркнуть зажигалкой. В третий раз Итачи вообще застал его в ванной, и это, пожалуй, было самым обескураживающим, потому что стоило Саске только расслабиться, прислонившись к кафельной стене и выдохнув первый клубок дыма, как дверь распахнулась. Прежде чем он успел отреагировать, сигарету выдернули из пальцев, а в рот моментально ткнулся очередной леденец. — Ты совсем больной? — возмущенно пробурчал Саске тогда, пока брат задумчиво рассматривал его с каким-то удовлетворением, прежде чем небрежно махнуть рукой и выйти, как ни в чём не бывало, оставив младшего брата стоять в облаке пара и никотина с отвратительно сладким вкусом во рту. И теперь, по прошествии недели, когда он в очередной раз сидит в одиночестве на кухне, убедившись, что старший ещё на работе и в ближайшие часы точно не появится, он осторожно вытаскивает сигарету из пачки, медленно зажимает её губами, испытывая какое-то странное, даже неожиданное чувство свободы, и только после этого, удовлетворенно прикрыв глаза, подносит зажигалку. Неожиданно, но совершенно неудивительно, словно это было предначертано самой вселенной или прописано где-то в незримом сценарии их жизни, словно это не могло не случиться, потому что Итачи всегда был вездесущ, всевидящ, всепроникающ — именно в тот самый миг, когда Саске уже поднес зажигалку, в проёме кухни возникает его брат. Он бесшумный, спокойный, почти насмешливый в своей абсолютной уверенности в происходящем, будто он ждал этого момента, знал, что младший не удержится, сорвется, возьмётся за своё, и лишь терпеливо дожидался момента, когда можно будет вмешаться. Саске внутренне чертыхается, но, разумеется, внешне ведёт себя так, точно всё это его нисколько не удивляет, разве что слишком уж демонстративно закатывает глаза, с кривой полуулыбкой ставя на стол целую пачку сигарет вместе с зажигалкой, мол, «вот, забирай, наслаждайся своим триумфом». И, даже не глядя на брата, на ощупь берёт один из леденцов, заранее припасённых тем самым заботливым идиотом, который, кажется, совершенно не понимает, что его методы граничат с абсолютным безумием. Итачи молчит, просто стоит, безукоризненно прямой, расслабленный в своей вечной уверенности в себе, держит протянутую конфету, выжидающе глядя на младшего, и Саске не то чтобы специально делает это, не то чтобы изначально планирует превратить очередной акт подчинения в нечто иное… Но вот он уже подаётся вперёд, склоняется к ладони Итачи, неспешно освобождает леденец от обёртки, прежде чем плавно, медленно, намеренно неспешно касается губами гладкой поверхности конфеты, не отводя взгляда от лица брата, втягивая его в этот невысказанный, наполненный молчаливым вызовом процесс. Леденец скользит по губам, язык на секунду касается его поверхности, а взгляд, прикованный к лицу Итачи, ловит момент — тонкая, почти неощутимая, но всё же совершенно явная задержка дыхания, тот самый короткий миг, когда даже он, непоколебимый и вечно невозмутимый, оказывается на грани едва заметной реакции. Но всё проходит, исчезает, сглаживается, и лишь один уголок его губ чуть поднимается в лёгкой усмешке. — Ты определённо получаешь от этого удовольствие, — негромко замечает Итачи, и Саске, медленно отстраняясь, только пожимает плечами, аккуратно перекатывая леденец во рту. — Мне нравится сладкое, — отвечает он с намёком на издевку, и Итачи хмыкает, присаживаясь напротив. — Да, конечно. Разумеется, дело в этом. На какое-то время между ними воцаряется молчание — не напряженное, не неловкое, просто заполненное незримым, но отчетливо ощутимым электричеством. Саске наблюдает за тем, как Итачи неторопливо берет пачку с сигаретами, лениво рассматривает её, словно впервые видит, прежде чем одним движением запихивает её в карман, после чего откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и с почти задумчивым видом смотрит на младшего. — Десять раз, Саске, — протягивает он, и тот с удивлением моргает, не сразу соображая, к чему это. — Что? — Ты помнишь, что я говорил? Саске замирает, и лишь сейчас осознаёт, что за прошедшие дни он совершенно забыл об изначальном условии, считал только до девяти, был уверен, что у него ещё есть запас, но… Он в изумлении распахивает глаза, торопливо вспоминая, пересчитывая, прикидывая, но нет, нет, всё верно, он действительно забыл учесть тот раз раз, когда, не особо задумываясь, закуривал на ходу и так же быстро лишался сигареты, не придавая этому значения. Десять раз. Итачи наклоняется ближе, и на его лице та самая, опасная, издевающе-спокойная улыбка, которая предвещает что-то, что младшему не понравится, и Саске в последнюю секунду пытается отстраниться, но старший ловит его за запястье, лёгким, но уверенным движением тянет к себе, прежде чем небрежно, без предупреждения касается губами. Это не долгий, не настоящий поцелуй, скорее лёгкое, насмешливое прикосновение, но от неожиданности Саске застывает, чувствуя, как в груди неприятно сжимается что-то тёплое и слегка тревожное. — Теперь, — негромко произносит Итачи, нарочно смакуя предстоящие слова, точно зная, какое впечатление они произведут, — вместо леденцов я буду целовать тебя каждый раз, когда увижу с сигаретой. И он не спрашивает, не уточняет, не ждет одобрения — просто констатирует факт, с видом человека, который уже давно всё решил, просто озвучивает это в голос, и Саске на мгновение замирает, машинально сжимая губы, пытаясь осознать, насколько это нелепо, абсурдно и… И, как ни странно, не вызывает в нём ни раздражения, ни протеста. Более того, он даже не пытается спорить. Наоборот, даже приподнимает бровь, точно задумавшись. И медленно, демонстративно потягивается, поддаётся вперёд, облокачивается на локоть, касаясь подбородком ладони, прежде чем так же медленно, с нескрываемым вызовом, тянется к карману брата, где уже спрятаны его же сигареты. Итачи замечает движение, ловит взгляд, щурится, прежде чем плавным движением перехватывает запястье Саске, на секунду застывая. Не теряя ни мгновения, резко сокращает расстояние, наклоняется ближе и без всяких церемоний касается губами, уловив мысль, которую младший брат конечно же не скажет вслух. Это не просто случайное, невесомое прикосновение, не мимолётная шутка, не размытая в лёгкой усмешке насмешка, нет, это самое что ни на есть настоящий поцелуй — настоящий, захватывающий, смелый, пропитанный одновременно издёвкой и откровенным вызовом, в котором скользит насмешливый оттенок «сам этого хотел». Итачи уверенно держит Саске за подбородок, чуть наклоняя его голову назад, точно зная, как добиться нужного угла, как захватить внимание, как полностью подчинить себе этот момент, чтобы младший даже не подумал отпрянуть. И действительно, Саске не отстраняется, наоборот, цепляется за его плечи, пальцы рефлекторно сжимают ткань, и, когда Итачи на секунду ослабляет хватку, он подаётся навстречу. — Ты совсем не сопротивляешься, — шепчет Итачи с лукавой улыбкой, прерывая поцелуй лишь на миг, чтобы вновь накрыть губы младшего, позволяя себе чуть сильнее сжать его подбородок, почувствовать, как тёплое дыхание смешивается с его собственным. — А зачем? — с лёгким оттенком веселья и откровенного вызова отвечает Саске, прижимаясь ближе, и Итачи медленно касается губами уголка его рта, прежде чем, нарочно смакуя момент, тихо добавить: — Значит, я был прав. — Как всегда, — ворчит младший, но в голосе нет ни раздражения, ни злости, скорее обреченность вперемешку с тем самым смутным удовольствием, которое он не пытается отрицать. В следующий момент, когда Итачи вновь склоняется к нему ближе, он уже не просто принимает поцелуй, а отвечает на него, позволяя себе чуть настойчивее сжать его плечи, чуть увереннее наклониться навстречу, чуть резче поймать губами его дыхание. Их шёпот сливается с тихим, характерным звуком поцелуев, с мягким влажным причмокиванием, с невесомым шумом выдохов, и всё это тянется, кажется, бесконечно долго, пока Саске, наконец, не перехватывает инициативу, прерываясь лишь на то, чтобы с нарочитой насмешкой прошептать ему на губах: — Значит, мне нужно будет почаще тянуться за сигаретами? Итачи тихо смеётся, но на его лице мелькает что-то хищное, что-то обещающее, что-то, что на секунду заставляет младшего замереть. Старший нехотя, но всё же отстраняется, легко, почти ласково касаясь пальцами его щеки, и с тем самым, издевающе-небрежным выражением лица произносит: — Только если готов к последствиям. А Саске к ним готов более чем.