Вечеринки, дорогой алкоголь и последствия

Дайшо просыпается с тяжестью в голове и на — не "в", хотя и того хотелось бы больше — груди. Солнце настойчиво бьётся в окна и пробирается сквозь опущенные жалюзи, назойливыми зайчатами прыгая Дайшо в глаза. В ушах гудит и шумит, во рту самая настоящая пустыня Сахара — сухая, без капли воды. В голову отрывками прокрадываются смутные, совершенно неясные воспоминания вчерашнего вечера... Вот Дайшо с друзьями в зале чужого дома. Громкая музыка бьёт по перепонкам, вокруг веселятся однокурсники: крикливые, громкоголосые и незнающие, что такое спокойствие. Дайшо вливается во всеобщее веселье по-свойски, в характерной ему манере. Флиртует с хозяйкой дома — кажется, третьекурсницей с филологического — вклинивается в чужие разговоры о видеоиграх, спортивных матчах, красивых девушках едкими комментариями и шутками, где его радушно принимают, любезно преподносит бутылку дорогого алкоголя парню хозяйки. Тот смотрит на него косо, с недоверием, пока его девушка смущённо хихикает перед Дайшо и расплывается румянцем. Вечеринка только начинается. Вот Дайшо уже посреди бурной игры в правду или действие: парни и девушки вокруг целуются, кто-то стоит на руках, а кто-то — сознаётся в ерунде так, будто стоит перед священником на исповеди. Дайшо, откровенно говоря, скучно. Целующихся парочек ему хватает во втретьесортных романтических фильмах, которые обычно оканчиваются обнажённой и стонами, а стояние на голове и покаяние в "грехах" — детский лепет. Интересного ничего не происходит. Всё интересное заканчивается на признании хозяйки дома в измене. Сознаётся она в этом, когда парень отходит на кухню, поэтому даже драмы никакой не начинается. Все на это, как один, охают и ахают. Дайшо вымученно закатывает глаза. Бежать тебе надо, парень, — думает он. И вот Дайшо теперь стоит на балконе. Между пальцев тлеет сигарета, до слуха доносятся радостные восклики из соседней комнаты. На мгновение они становятся громче, а потом балконная дверь снова закрывается. Дайшо совсем нехотя поворачивается и вперивается оценивающим взглядом в нарушителя спокойствия. Перед ним парень. Совершенной обычный: русоволосый, с узкими глазами и тонкими губами. Не высокий, но и не низкий — одного с Дайшо роста. Не плечист, да и не хлипковат, хотя создавалось впечатление, что вот-вот подует ветер — и парня этого как не бывало. Стройный, вроде спортивный, но без ярко выраженных черт. Во фланелевой клетчатой голубой рубашке и с волосами, заплетёнными в низкий хвостик. Дайшо не знает о нём ни имени с фамилией, ни факультета. Припоминает лишь, что видел его ранее в компании с Куроо, а это добра никакого не сулит. — Прошу прощения, не знал, что занято, — извиняется парень и всё равно заходит на балкон, вставая подле Дайшо и облокачиваясь на перила. — Не прощу, — Дайшо фыркает и разглядывает парня. Тот зевает и выглядит почти как сонный кот. Глаза у него слипаются, голова на плечо норовит упасть. И весь он какой-то будто мягкий. Возьми на руки — растянется по ним плюшевым мурчащим котёнком. Посади в малюсенькую коробку — и он растечётся в ней, заполняя каждый угол, подобно жидкости. Кинь ему новую навороченную игрушку — а он кинется играть с шуршащим пакетом. Парень пожимает плечами и смотрит на Дайшо скучающим взглядом. Кажется, только сейчас он вообще обратил на него внимание. В чужих глазах мелькает искра непонятного сомнения, которая быстро тухнет. — Ну, тогда не прошу прощения? — ухмыляется он, и есть в этой ухмылке что-то знакомое. Дайшо не понимает, что именно. — Грубо, — отвечает он, кивая сам себе, на деле нисколечко не оскорблённый. — Плевать, — парень напротив тихо смеётся. И Дайшо упорно пытается вспомнить, где слышал этот смех ранее. Потому что тихий и заливистый смех отдаётся в его памяти чем-то знакомым и потерянным. Но память подводит и воспоминание ускользает тонкой ниточкой. — Дымишь, как паровоз, — отфыркивается парень и натягивает рукав рубашки ниже, прикрывая им нос. — От курения член усыхает, кстати. Дайшо на это замечание закатывает глаза и выбрасывает уже докуренную сигарету. Та летит мимо пепельницы вниз. — Ха-ха, очень смешно, — ровным тоном отвечает он на чужое ехидство. — На каком же факультете студентов обучают тупым каламбурам? Ты не с циркового училища случаем? — Именно с него, друг мой, с факультета клоунологии. Нас там ещё обучают общению с зелёноволосыми придурками. Вот, сдаю практику. Дайшо возмущённо охнул и смерил парня взглядом, граничащим между "да как ты смеешь" и "я рад встретить достойного". Достойного для словесной битвы. Парень перед ним явно не был робок и за словом в карман не лез. — Я твоим подопытным кроликом быть не соглашался, чудик. — Не чудик, а Коноха Акинори вообще-то. А кролик из тебя так себе, — задумчиво произносит парень, глядя на Дайшо. Он же в этот момент думает, что "Коноха Акинори" и "чудик" отныне синонимы. — Ты больше на крысу похож. Или на змею. — Кстати, — вдруг начинает Дайшо, — у меня змея есть. Хочешь, покажу? Коноха как-то заинтересованно-вопросительно выгибает тонкую бровь. Улыбка косит на левую щёку ухмылкой. — Ну, давай. Порази. И Дайшо лезет за телефоном в карман. Какое-то время листает галерею и вскоре показывает парню фотографию. На ней рука Дайшо, обвитая самой настоящей змеёй — смарагдовым полозом. Зелёный представитель ужеобразных обхватывает чужое запястье хвостом и смотрит прямо в камеру. Он не то чтобы крупный. В скрученном состоянии спокойно поместился бы в ладони. Коноха рядом почти удивлённо хмыкает и тихо усмехается. — Каюсь, поразил, — смеётся он и разглядывает фотографию. — Я думал, покажешь что похуже. — Ну, чего же сразу похуже, — Дайшо ехидно улыбается. — Или у тебя со мной какие-то личные счёты? — вдруг догадывается он. Чужие глаза насмешливо сужаются, лицо снова украшается ухмылкой. Только сейчас Дайшо замечает неглубокую ямочку на левой щеке, и это каким-то образом придаёт парню некое очарование. Если парень, почти такой же, как Дайшо, вообще может быть очаровательным. — Так я тебе всё сразу и сказал. <>И наконец</> в голове созревает главное воспоминание, самоё чёткое, отзывающееся где-то в сердце острой болью, а в лёгких — спёртым дыханием: он целуется с Конохой. Целуется горячо и мокро, будто бы в последний раз. И при этом будто бы в первый раз, как неумелые подростки, которые хотят больше и сильнее. Торопятся, кусаются и царапаются. Дайшо не нарочно прикладывает Коноху затылком об стену, и тот шипит в поцелуй, жмурясь и оттягивая Дайшо от себя за волосы. Дайшо пьян. Чертовски пьян. Дорогой виски ударяет в голову, дурманит и заставляет с особым упоением прильнуть к чужой шее. Вздохи, граничащие со стонами, и горячее дыхание на ухо только подливали масло в огонь. Да что там масло, вся комната уже была полита керосином, а в руках Конохи была зажжённая спичка, норовящая упасть и всё поджечь. Дайшо был готов сам выбить её из чужих рук. Знаете, Дайшо всегда считал самосожжение довольно романтичным. Именно поэтому он лезет длинными пальцами под чужую рубашку, вонзается клыками в открытые участки шеи и льнёт ближе, ближе, ближе. Коноха в его руках — поттаявший воск и пластилин. Уберите от него руки, перестаньте любезно поддерживать — и он растечётся, расплывётся, расстает. Он цепляется руками за плечи Дайшо, за его волосы, шепчет на ухо горячие, безумно горячие, обжигающие слова. Дайшо не в состоянии их разобрать, но, ведомый поплывшим от алкоголя мозгом, он инстинктивно тянется руками ниже и... И дальше всё размыто. То ли зацезурено собственным сознанием, то ли выбито из памяти, чтобы не дай бог не заскулить от отчаяния(читать как: "жгучего желания повторить") прямо здесь, когда на его груди мирно спит тот, с кем он провёл вечер. Дайшо опускает взгляд неуверенно, по-ребячески робко, как провинившийся младшеклассник. Под его боком ютится спящий Коноха. Он тёплый и мягкий, но жмётся так близко, что становится жарко. Чужие глаза закрыты, ресницы то и дело неровно подрагивают, будто вот-вот он проснётся и им двоим придётся поговорить. Дайшо оказывается прав: Коноха приоткрывает сонные глаза почти в тот же момент, когда Дайшо уже собирается по-тихому свалить. Коноха чувствует уходящую человеческую подушку и тянется за ним следом. Зевает, сонно озирается и практически очаровательно хмурит брови, наваливаясь на Дайшо сверху и не давая ему уйти. — Ну, и куда ты собрался, герой-любовник? — насмешливо произносит Коноха и ловит чужой смущённый взгляд. Дайшо мнётся, как девственница перед сексом, краснеет, бегает глазами по комнате. Осознание того, что у него по пьяни произошёл секс с парнем, заставляет сердце панически биться в грудной клетке. Коноха, кажется, ловит чужое состояние, пробирается в чужие мысли, думает какое-то время и вдруг начинает смеяться: чересчур громко для раннего утра, но чересчур тихо для щемящего сердца Дайшо. — Боже мой, — шепчет Коноха с придыханием, и мысленно Дайшо почти что вторит ему, — не беспокойся ты так, пожалуйста. Между нами ничего не было. Ну, кроме поцелуев, разумеется, — и губы Конохи растягиваются в обворожительной улыбке. Дайшо непонятливо моргает, не сводя с парня глаз. Как это между ними ничего не было? Они же так целовались. Как вообще может ничего не быть, когда люди целуются так? Дайшо был уверен, что что-то да произошло, но чужие глаза сияли правдой, и не осталось больше ничего, кроме как поверить и выдохнуть. (Дайшо готов поклясться, что сердце его разочарованно завыло.) — А как тогда?.. — Дайшо не успевает договорить, когда Коноха его перебивает. — Тебе алкоголь в голову ударил. Ты знал, что тебя абсолютно невозможно сдвинуть, когда ты пьян? — он тихо смеётся и переворачивается на бок, перемещаясь с груди Дайшо на кровать. — То есть я к тебе первый полез?.. — Не то чтобы я был против. И чему ты так удивляешься? Не впервые же, — на лице Конохи вдруг появляется лукавая ухмылка. Дайшо в удивлении раскрывает глаза непривычно широко. Коноха с такого вида снова смеётся и чуть ли не валится с кровати. — В каком... В каком смысле?.. — В прямом, — Коноха пожимает плечами, не убирая с лица улыбку. — Вечеринку в честь удачно сданной сессии на первом курсе помнишь? — Коноха мгновение ждёт чужой кивок и продолжает. — Ты тогда тоже улюлюкался то ли в порыве счастья, ято сдал сессию, то ли в порыве горя, что тебя тогда девушка бросила накануне. Я сам тогда не понял. Ну, в общем ты зажал меня на кухне, и мы поцеловались. Ты мне тогда весь язык обкусал. Скажи, ты точно не собака? Дайшо глядит на него ошарашено и молчит. В голове проносятся смутные воспоминания того дня, и вдруг всё всё становится ясно: и почему было это неясное чувство дежавю, и почему с Конохой так по-знакомому хорошо. — Вчера, как я помню, ты звал меня крысой, — наконец выдавливает он из себя что-то более-менее внятное. Коноха улыбается и кивает: — И змеёй вообще-то. Дайшо в кои-то веки расслабляется и усмехается. — У меня змея, кстати, есть. Хочешь покажу?