Ноябрь

      1 января. Ты хорошо запомнил тот день. Самый холодный за всю зиму. Бурная метель, прошедшая днем, намела снега по колено. Вокруг целая куча мерцающих гирлянд, радостных детей, родителей и пьяных подростков с бенгальскими огнями. Все до одури были такими счастливыми, а тебя от всего уже тошнило. Хотелось домой.       Ты тогда свернул в переулок и пошел по дворам. Сразу исчез свет, настала мертвая тишина. Где-то далеко, в углу домов мигал единственный выживший среди всей суеты огней фонарь. И ты тогда загляделся на освещаемые желтым светом редкие хлопья снега, водящие бурный хоровод. Там же что-то бурно обсуждала дворовая шпана, чьи крики эхом шли по всему двору.       На секунду остановился и осмотрел район в поисках более щадящего пути. Но увы и ах, выход был лишь один. По иронии судьбы тогда еще сдох мобильник — ни такси не вызвать, ни дорогу не подсветить. Но до оживленной улицы оставалось совсем чуть-чуть, нужно было просто проскользнуть мимо бурных ребят. Хоть местные гопники тебя особо и не пугали, все же так не хотелось искать новые приключения на задницу. Хотелось умиротворения и спокойствия, тишины и вакуума.       В глазах все еще рябило от алкоголя, картинка вместе с хлопьями снега кружилась, повторялась, качалась, желание завалиться домой и упасть на мягкую постель зашкаливало. Будто бы двенадцатичасовой сон мог спасти тебе весь прошедший год, а не добавить головной боли, как это обычно происходило. Но ты ловился на эту удочку каждый раз. Такова была твоя отговорка. Поэтому тогда и ушел из бара раньше остальных и в одиночестве ковылял домой.       Ты приподнял воротник черной холщовой куртки слишком легкой для морозной погоды, потрепал челку, опуская взгляд, и спрятал руки в карманы. Думал, что так можно хорошо спрятаться в тени деревьев и плохо освещенной проезжей части.       Была не была.       И шел ты медленно, как можно дальше от подъезда, где спорили пьяные нарушители тишины. Тебя никто не замечал, но ровно до определенного момента. Ты как обычно подумал, что судьба безжалостна к тебе, но, кстати, ты это делал каждый раз, когда на горизонте маячила проблема. Даже та, которая возникла по твоей вине. Кто виноват, что тебя уволили с прошлого поста? Правильно, начальник. Он был гнидой, у него руки из жопы, а тебя он не любил просто так. Да, виноват был он, но точно не ты и не твои опоздания и вечные ошибки. А помнишь, почему тебя бросила последняя девушка? Бинго! Она не хотела идти на компромисс. И как ты там сказал Марку? Была курицей-наседкой, которая выжидала непонятно чего, а действительно важными делами не занималась. Так ты сказал? А что насчет тебя? Да, ты долго учился разглядывать в себе бревно, а не кидаться с замечаниями и обвинениями на других.       Так что тогда судьба не была безжалостна к тебе, ее вообще нет, как выяснится потом. Тогда просто было такое стечение обстоятельств. Они прекратили спор, а только что выпавший снег слишком громко скрипел под твоими ногами. И когда голоса утихли, все обернулись в твою сторону.       — Эй!       Да, в тот момент вся надежда о спокойной ночи пропала. Ты остановился, расправил плечи, отвернул воротник и вздохнул, наблюдая за паром изо рта. Морозный воздух колол в горле, и снежинки неприятно царапали кожу. Твоя усталость достигла апогея.       — Дай стрельнуть сигу. — ты обернулся в сторону парня, смотря на него, как на блохастую собаку. Вот она – твоя предвзятость. Обычно ты не давал себе спуску и старался не делить людей на тех или иных, но ты действительно устал. Так что вежливости и толерантности там не откуда было взяться. — Глухой, что ли?       Ты пробурчал «не курю» и только собрался уйти, как чья-то рука опустилась на твое плечо. Стало не по себе, взгляд потяжелел, захотелось вмазать придурку. Но не стоит ведь рисковать тому, кто ростом не вышел, когда напротив такой амбал стоит.       — Воу-воу, полегче, давай без загонов. — парень резко поднял руки и отошел на шаг назад.       Остальные парни решили подтянуться и поднялись с перил. Один надулся как петух, готовый пуститься в драку за свою самку, а другой спокойно стоял в стороне и осматривал тебя. Нет, даже не так. Тогда ты подумал, что он раздевал тебя взглядом, а не просто осматривал, но сейчас ты думаешь, что он снимал с тебя кожу, один слой эпителия за другим.       На вид этому парню было лет двадцать пять. У него был пирсинг на нижней губе, который он то и дело облизывал, а на голову ему, похоже, кто-то вылил синьку. Его короткие кеды на босые ноги и рваные джинсы в такую погоду вызывали недоумение у всех бабуль района.       От парня тянуло надменностью и пофигизмом, что ли. На таких обычно ведутся маленькие девочки, мечтающие об Эдварде Каллене. И ты, видимо. И формы у парня были неплохие — джинсы прекрасно очерчивали все прелести, а сквозь дырки виднелись красные острые колени, которых так и хотелось коснуться.       Когда ваши взгляды пересеклись, табун мурашек прошелся по всему телу, и к спине прилипла рубашка, будто ты только что телепортировался из пустыни Сахара на Северный полюс. Синеволосый сплюнул в снег и обратился к другу, положив руку ему на плечо:       — Чел, отвали от него. Че с этого пижона взять.       И ты грустно усмехнулся как-то, развернулся и ушел в сторону оживленной улицы, пока никто не передумал.       Ну конечно, ты курил сигареты, но твоя ложь была ложью лишь наполовину. Сразу всплыли воспоминания со студенчества, когда ты со Славой и Марком баловался не только табаком и алкоголем, но и чем покрепче. С тех пор столько воды утекло, и так веселиться уже не хватало сил. Однако на смену одной вредной традиции пришла другая, более щадящая. Задрипанные квартиры однокурсников сменились престижным баром, где так же престижно выпивали офисные работники. А потом в два ночи перебирались по своей квартире на четвереньках, чтобы ненароком не упасть и не разбудить жену, а тем более детей. Сумбурные коктейли, состоящие из того, что попадалось под руку, сменились солидным виски со льдом. Но это не было похоже на ту идиллию, царящую в каком-нибудь сериале и напоминающую семейную сплоченность жителей бара, что ли. Ваша атмосфера всегда напоминала утро первого января. Утро первого дня после наступления апокалипсиса.       Сигареты ты бросил курить на последнем курсе, кажется. Вы втроем поспорили, что бросите это дело. На что спорили, ты уже не помнишь, но результат таков, что вы в своем воображаемом клубе анонимных курильщиков вот уже одиннадцать лет. Только вот в последнее время у тебя так и чешутся руки выкурить одну-другую. Именно поэтому ты и зашел тогда в магазин поблизости.       Это был захудалый мини-маркет, где все охранники обычно выглядят подвыпившими, а у хамоватых продавщиц не хватает парочку зубов в переднем ряду. Все стеллажи кривые, а продукты на них в полном беспорядке. Про ценники и говорить не стоит… Зато у кассы стоял новенький кофейный аппарат, а на потолке висела антикварная люстра огромных размеров. Обычные контрасты большого старинного города. Некогда элитное здание, служившее центром скопления людей из привилегированного слоя общества, превратилось в тусклый коровник, где продавщицы едва сдерживаются от отрыжки.       Ты подошел к аппарату, сделал кофе и попросил у кассирши пачку сигарет, а после ее шепелявого «спасибо за покупку, приходите еще» поморщился и вышел на мороз. Все еще шел снег.       Быстро разделавшись с горячим напитком, ты вытащил из упаковки сигарету, но сразу в отчаянии опустил руки, подставив лицо бьющему в лицо снегу. Про зажигалку забыл.       Вдох-выдох.       И рядом вовремя появился синеволосый парень.       Ну и рожа у тебя была, ты бы видел! Но слава богу, что не совсем лужицей растекся и вовремя наклонился к чужой зажигалке, прикрывая рукой пламя. Сигарета долго не поддавалась огню, растягивая неловкий момент. К тому же ты всё-таки давно не курил и сразу начал откашливаться. Парень рядом никуда не спешил, и ваша любимая игра «кто первый моргнет» возобновилась, пока синеволосый не прервал этот детский сад:       — Поделиться не хочешь?       И ты протянул пачку парню, но вместо того, чтобы взять одну сигарету, он выхватил всю упаковку. По-свойски вложил сигарету между губами и закурил, отправляя пачку себе в задний карман джинс.       — Ты педик или че? На тёлку свою смотреть так будешь.       И ты отвернулся в сторону улицы, на которой все еще веселятся люди. И что ты тут забыл? Еще минут двадцать идти до дома в эту метель, а ты застыл тут, в какой-то богадельне, еще и непонятно с кем. Надо же было этому синему черту свалиться тебе на голову.       И вы в этой тишине стояли будто целую вечность, пока он не кинул свое небрежное «Давай!» и не ушел.       Следующая встреча была не скоро. Но она была уже и не такой случайной, как первая. Вы после работы пошли в тот же бар. Слава начал буянить после парочки ядреных напитков, просил проветриться, сходить погулять. Погода как раз была приемлемой, располагающей, так сказать, и ты вел их по той же траектории, как и сам шел тогда, первого января. Было интересно, там ли он спустя почти три месяца. Оказалось, что все еще там.       Пока вы шли мимо того же подъезда, было так волнительно. Ты как ищейка вынюхивал все вокруг, подозрительно оглядывался, оценивал обстановку. Пытался сделать это менее заметно, но в результате был похож на наркомана, тщательно выискивавшего закладку. И о боже! А помнишь, как тебя прошибло, когда нашел свою Мальвину и вы пересеклись взглядом?       И потом ты специально зашел в тот же магазин. Слава с Марком еще возмутились на твои предпочтения: вроде, не нищий, да и до нормального магазина были силы дойти. Но все же ты убедил их остановиться именно там. И ты стоял и ждал, а как только увидел его, то все внутри запылало пожаром. Чёрт бы его побрал! Как такое вообще возможно? Такой позор, повелся, как ребенок на конфету из рук незнакомого дядечки.       Он по-свойски вытащил у тебя из кармана пачку сигарет и, как в прошлый раз, забрал ее себе. Опять вы стояли молча, но курил только ты. Слава и Марк все еще не были в курсе твоего срыва и были удивлены, но пока не влезали в... А что это, собственно, было? Все это время ты пялился на его пухлые губы, на руки с очертанием мышц и бледно-голубых вен. Его кожа была почти болезненной, с множеством царапин и запекшихся язв. Но заметь, в этот раз он ничего не сказал про твои зоркие глаза.       И долго же ты сиськи мял, пока не спросил его имя, но в ответ услышал лишь:       — А тебе какое дело?       Чуть погодя он вытащил у тебя телефон, добавив себя в контакты, и исчез все с тем же «Давай!».       Лука. Его имя — Лука. Так он подписался у тебя в телефонной книжке.       После этого вы втроем пошли домой, и тебе пришлось очень долго объяснять Славе и Марку, что это было. Поначалу они подкалывали тебя, дразнили чем-то вроде: «Наш малыш Эдуард влюбился». А странную любовь к молоденьким мальчикам пропустили мимо ушей. Но они твои лучшие друзья. Пусть иногда они и ведут себя как дети и тебя от них порой тошнит, они все еще с тобой. Они прошли с тобой весь этот путь от А до Я. Они — лучшие люди в твоей жизни. Этим же вечером вы уже вместе курили на балконе под лучший закат той весны.       В третий раз ты опять приперся к нему во двор, прям как рыцарь на белом коне. Написал, пригласил погулять, не хватало букета и костюма. Сперва на это ты получил грозный взгляд из окна и угрозу «уебывать» со двора, но следом пришла просьба подождать у магазина. Много времени не понадобилось.       — Привет. — ты начал первый, предложив сигарету.       — Только давай без заебов. Че хотел? — он принял и затянулся, выдыхая дым через нос.       — Можем сходить куда.       — Это куда еще? В кафе тортики уминать за щечки, что ли? Или в парк аттракционов обжираться сахарной ватой? — да уж, не шибко он был дружелюбен. Ему бы почистить речь, да манер добавить.       — Тогда согласен на твои варианты. — ну тебе было не особо важно, куда идти, пока была возможность узнать его поближе. Хотя давай по-честному, тебе так и не удалось этого сделать.       Он пинал камушек и, казалось бы, о чем-то думал, но в итоге заключил:       — К тебе.       — Ко мне?       — Ты глухой, что ли?       К тебе, так к тебе. Странный вариант был, но ты согласился. Согласился и приготовил дома ужин на двоих. Это была карбонара и бутылка хорошего вина. Совсем не то, совсем не туда. Ты куда вообще смотрел? Свечу бы и букет ещё в середину поставил.       Было трудно заставить его сказать что-то о себе, он постоянно либо мялся, либо просто молчал. Зато о тебе охотно все узнавал. Сколько лет? Откуда родом? Родители есть? Братья, сестры? Кем работаешь? Что ты делал первого января в его дворе?       А что ты там делал?       Вино он не любил, но все равно пил. Пили долго и много, пока он окончательно не расплылся и не полез целоваться. Он был осторожен, будто бы пробовал это впервые. Искал удобную позу, наклон, место для своих цепких рук. Опирался на твои ноги, мял футболку, гладил шею и колючий затылок, пока ты нежно притягивал его за талию, давая зеленый сигнал.       Земля из-под ног ушла, голова закружилась, и сердце неугомонное совершало свой забег. В животе все сворачивалось, тяжесть в паху одурманивала. Его томное дыхание в твои губы, его мягкие бедра в твоих руках, его острые колени у твоей талии. Твое тело запомнило все. Себя трогать он не разрешил, зато тебя облапал всего.       Секс у вас произошел позже. Он пришел, как обычно, вечером, принес бургеры и пиво. Пиво уже ты не любил, за что он называл тебя нюней. Говорил, что с вином и виски выглядишь как стереотипный холостяк с хорошей работой, недвижимостью и машиной. Но это не задевало. Тебя в какой-то степени устраивала такая стабильность и виски со льдом.       Он боялся, но настаивал. Перебарывал себя, и тебе это не нравилось. Ты говорил — ни к чему спешить. А он то и дело твердил — хочу, хочу, хочу. Но ты как обычно упустил все странности. Ты помнишь, как фейерверки взрывались в твоих глазах? А как в его ощущалась бездонная пропасть? Ты обладал и защищал. Любил и обнимал. Целовал и кусал. Тебя трогали всего: от пят до макушки. Он пробовал и щупал. Он экспериментировал и изучал. Он влюблялся. Правда ведь? Похоже, что притягательная тяжесть его тела сдавила и твою черепушку.       Слава много раз спрашивал, что ты в нем нашел, а все, что ты мог сказать — стереотипная розовая муть. Он тактильный, любвеобильный, хоть и колкий, умеет постоять за себя, но позволяет помогать. И прочее, от чего сейчас уже хочется блевать. Его грубость и агрессию ты прикрывал детскими травмами и тяжелой жизнью. Но ведь твоя тоже была несладка?       Ты любил его белую кожу и россыпь родинок на спине, любил синие волосы и испорченные из-за плохой краски наволочки. Ты любил собирать ваше грязное белье и готовить ему завтрак. Просыпаться на работу, оставляя поцелуй на его лбу. Уходить, видя его обувь в прихожей.       Слава его не принимал, а Марк многозначительно молчал. Только ты знаки эти в упор не видел. Ни одного принятого знака за все время отношений. Браво!       Все, что ты видел — это сияющий ареол вокруг его синих волос. Все, что ты слышал — это его томные вздохи. Все, что ты осязал — его острые до одури коленки и ноги, которые сжимали тебя как пояс. Тебя трогало, как он пел, пока убирался в квартире. Как готовил с высунутым кончиком языка. Как спал с полуоткрытым ртом и дергающимися ресницами.       Поскольку вещи реального мира тебя не особо волновали, ты как-то не заметил изменений. Это была твоя плохая привычка: ты всегда терял вещи, и потери перестали быть неожиданностью. Ты видел только одно — его. Ходячий идол. Как ты только столько продержался, мальчик? В таком случае я бы напрягся. Но ты! Пелена в твоих глазах застлала все. Нулевая видимость.       Спокойно. Дыши. Перестань вспоминать его смех, привычку невзначай хвататься за твою талию или гладить волосы перед сном, шепотом рассказывая о прошедшем дне. Почему бы тебе не вспомнить, как он бросался бокалами? Как тебе пришлось силком тащить его под холодный душ, чтобы он наконец-то одумался. Почему тебя не напрягло, когда вместо бокала начали летать столовые приборы? Тебе этого было мало? А помнишь ли ты, как он мог не появляться неделю? Не приходил, на сообщения не отвечал. И все твои вопросы летели обратно с упреками в недоверии и ограничении свободы. Ему нужна была свобода, слышишь? Он, колотя тебе в грудь, крича прямо в лицо, плакал, зарекаясь что-то о свободе и недоверии. А ты сделал что-то плохое?       Что говоришь? Особенности характера? А ограбить твою квартиру — тоже особенности характера? Мы ведь здесь поэтому собрались, да? Ничего не отпечаталось так крепко на твоей душе, как ощущение страха и пустоты при виде разгромленной квартиры. Но что странно — первые минуты ты не паниковал.       Зашел в прихожую, аккуратно разулся, поставив одинокую обувь к стенке. Под пальцами чувствовались шершавые, кое-где покоцанные обои, под ногами — разбитое стекло. Вероятно, не следовало разуваться. Каким спокойным ты был, но каким ураганом все это проходило внутри тебя. На кухне пропала микроволновка и холодильник, вырезана индукционная плита. В углу стояла его чашка с изображением какого-то комикса. В гостиной остался только сломанный стеклянный столик. Кровати, приставки и компьютера в комнате тоже не было. Шкафы с одеждой перевернуты. Из стен торчали впопыхах вырванные розетки. Окно открыто, а оттуда дул холодный воздух ноября и залетали почерневшие листья. Ноябрь-ноябрь, как же ты жесток!       Тогда ты подошел к столу и выдвинул нижний ящик, уставившись на пистолет. Убиться? Или убить? Странное было ощущение. Будто вот-вот закончится кислород под толщей воды, но в самый последний момент получалось вздохнуть еще раз. Холодно.       Тебе было ясно, чьих рук это дело. Странно получается, что ты с первого раза попал в нужную точку, ведь на любимых думают в последнюю очередь. Но когда ваш чат горел красной надписью «заблокирован», больше не оставалось сомнений, отчего тяжесть в груди выросла до гигантских масштабов. Раз — курок, два — курок, три — курок. Как я был счастлив в тот момент, что пистолет оказался незаряженным. Ты никогда его не заряжал.       Когда Слава вызвал скорую, ты не видел и не слышал уже ничего. Туман в голове, писк в ушах, жуткая мигрень и неприятно высохшие слезы на щеках. Глаза чешутся, костяшки болят. Ты уже и не помнишь, как лупил все, что осталось цело после рук твоего любимого. Стекло летало, мебель трещала. С какой силой ты хлопнул окном, сердясь на ноябрь! Осколки разлетелись по всему полу, книги полетели, как птенцы, впервые пытавшиеся взлететь, но, увы, неудачно. Шкаф развалился на полу, гвоздь случайно оказался в твоей руке, а оставшиеся вещи разрывались по швам. Пришлось накачать тебя транквилизаторами и выводить из дома с закрепленными за спиной руками.       Ты не знаешь, но он тогда сидел в тонированном минивэне напротив. Слышал и видел.       Спустя четыре месяца тебе вздумалось его искать. Опять. Твои друзья так упорно старались тебя защитить, вылечить, уберечь, но ты все еще был зациклен на нем, как маньяк. В конце концов они дали тебе спуск. Знаешь ли, нервная система у людей недолговечна, и даже у близких, даже у мамы не всегда будут силы смотреть за тобой. Тебе пора бы уже научиться присматривать за собой самому.       После первых попыток и криков под его окном в декабрьскую ночь ты быстро усох. Его там уже не было. Весь двор глядел на тебя, как на умирающего зверька в клетке. Бабушки в окне печально качали головой, пока ты стоял на морозе часами, стучал в дверь и кричал не переставая.       На второй раз ты пошел уже по связям. Эмоции немного устаканились, ты чуть окреп, только вот ненадолго. Оказывается, звали его по-другому. Представляешь? Савелий. У него есть сестренка, всего семь лет. Этого он тоже не рассказывал. Ты пытался понять, что вообще в ваших отношениях было правдой. Была ли хоть малость чего-то настоящего или тебя обвели вокруг пальца, как последнего дурака? Ты верил, что была. Ты продолжал его оправдывать и винить себя в том, что недоглядел. С каких пор мы такими стали, молодой барин?       После этого неприятного случая он и в правду переехал, и без знакомых в полицейском участке у тебя не было ни малейшего шанса найти его. Но знакомые эти, слава богу, были. И поэтому в этот же день ты стоял за его новым домом и безудержно курил одну за другой. Ты нервничал, как перед первым свиданием, на котором обязательно должно было что-то случится. Было страшно. Руки дрожали то ли от трех сигарет за последние полчаса, то ли от мысли о встречи с ним.       На улице с каждым днем рождалась весенняя эйфория. Погода радовала солнечным светом и теплом, а ты стоял за углом и вспоминал, как в это время вы начали свои отношения. Ты все еще влюбленный, но больше уже разбитый.       Вдох-выдох.       Пошли, дорогой мой друг, закончим на сегодня и пойдем спать.       Прохладный ветер пробирался под кожу, солнце жарило. Воздух сгущался. Я помню, как каждый твой шаг прилипал к асфальту, словно к незастывшему бетону. Я помню, как дрожали твои колени и от натяжения рук шею сдавливал воротник рубашки. Я помню шипение гравия под шинами машин и крик детворы. Ты же помнишь только страх и удушающе быстрое сердцебиение.       Они сидели на лавочках у подъезда. Будто бы ничего не поменялось. Все такое же, кроме него и расцветающей томной весны. Коричневые волосы, лицо, лишенное пирсинга, закрытые джинсы, длинные кеды и твоя футболка на нем. Ты тоже, уверен, не остался таким же с последней вашей встречи. Местами поседевшие волосы, впалые щеки и обвисшие мешки под глазами. Тогда я сильно переживал за тебя.       Он увидел тебя не сразу. Ты же просто стоял истуканом у дороги, пока он смеялся и что-то говорил своим друзьям. Друзья его — все та же шпана. Напротив них сидела девочка — копия его самого. Сестренка его. Маленькая, хрупкая, словно только что проросший росток, сидела, болтая ножками, кушала булочку и с восхищением смотрела на старшего брата.       — Э, ты че тут забыл?       Его хамоватые друзья подскочили, направляясь аккурат к тебе, но все, что ты видел, — его удивленное лицо, страх и стыд. Ты видел, как он подскочил, пытаясь ухватить друзей за руку. Тогда предательски начал трястись подбородок, покрываясь рябью, а губы неестественно кривились, как бы ты ни пытался успокоиться. Лицо, что уродливая гримаса театральной маски. Как жаль, что это не театр.       Удар.       Ты даже не защищался, только лишь сжался в клубок. Тебе было так больно внутри, что хотелось хоть чем-то перебить эту боль. Разбитая губа, распухшее веко, кровь откуда-то с виска, выбитая челюсть, пара сломанных ребер. Тебе было мало, так мало. Хотелось, чтобы тебя наконец-то добили.       А в небе текли большие белые облака. Воздушные и притягательные. Наверняка, мягкие. Голубое-голубое небо! Как же ты красиво, черт возьми! Колыхание ветра по ранам, чириканье птиц. Ты не понимал, как можно продолжать любить. Ты не понимал, как такое вообще могло произойти. Жестокий мир, полный странных стечений обстоятельств. И такое красивое небо! Как же так?       Ты не слышал, как кричали люди, пока перед тобой не появилось зареванное лицо Луки. Или Савелия. Он тряс тебя за ворот рубашки, усиливая боль в ребрах, что-то кричал в лицо и параллельно вытирал его своими холодными руками. У тебя почти не было сил смотреть на него, притягательная сила неба не отпускала.       — У тебя милая сестренка.       Ты еле хрипел, откашливал кровью, глотал ее. В шее отдавало острой болью при любом повороте головы, затылок ныл, а веки тяжелели. Но он продолжал плакать и кричать.       — Уебывай отсюда, понял?! Вали, блять, пока с тобой не покончили! Уебывай! — Ну куда ж он такой пойдет, милый мой? Посмотри, что ты с ним сделал. Ты же превратил его в калеку. Лежит словно контуженный на войне.       — Почему?       Почему ты его бросил? Почему ты позволил себе так обойтись с ним? Почему ты его обвинял? Почему же, милый мой? Но ответ на вопрос от тебя так и не прозвучал. Глупое стечение обстоятельств.       Плакал он, рядом плакала его сестра, обнимая со спины и прося уйти. Где-то рядом валялась брошенная ею булочка. Издалека эхом по двору раздавалась сирена скорой помощи. Тяжелый был день с такими-то легкими облаками в ярко-голубом небе! Я уже устал.

***

      — И больше вы не виделись? По вашей инициативе? — кивок.       Я потерялся. Как ребенок в торговом центре в момент землетрясения. Я потерялся и устал. К своим годам я просто вымотался. Каждое утро я открываю глаза и уже хочу закончить этот день. Что скажут люди? Что скажут друзья? Что скажет мама? Мне все равно. Все бегают, толкаются, спасаются от обваливающегося потолка и падающей арматуры. А я стою посередине торгового зала и плачу навзрыд, еле ухватывая частичку кислорода. Господи, как же жарко, откройте уже окно.       — Эдуард? Почему вы плачете?       Плачу? И правда, почему? Какой странный вопрос, на который никогда нет адекватного ответа.       — Давайте откроем окно, пожалуйста? Тут очень жарко.       — В кабинете двадцать два градуса, и вы в футболке, Эдуард. — она налила в чашку холодной воды и протянула ее мне — Вот, поможет успокоиться.       Почему я все еще плачу? Прошло уже восемь месяцев. Меня же всего лишь обманули. Мои близкие живы, я не потерял работу, уже переехал в новую квартиру. Так почему же?       — Я знаю, он любил меня.

***

      Ты не любил оборачиваться, когда уходил. Вернешься ли, останешься ли там — неважно. Все равно никогда не поворачивался, не махал рукой, не прощался вот так. И когда в октябре ты уезжал на целый год, ты тоже не повернулся последний раз посмотреть на друзей, своих родных. Ты склонил голову, сдерживая эмоции и пытался приготовиться к новым обстоятельствам, вспомнить порядок проверки в аэропорту, проверял на ходу паспорт, билеты, сумки. И все это с мелко дрожащими губами.       Ты не хотел больше встречать там очередной ноябрь и сам решил сбежать. Но как же было больно. Как же было страшно со всем грузом остаться одному. Но где-то там, в глубинах нервной сети еще оставались какие-то силы. Перебороть сейчас, чтобы быстрее восстановиться — с такими мыслями ты проходил всю проверку в аэропорту.       И в зале ожидания ты тоже провожал его, мой милый друг. Мой милый друг, испортивший все. И зачем же сейчас так плакать? Слезами горю не поможешь, слышал о таком? Его раны заживут, он окрепнет, порастет шрамами и получит иммунитет. Может быть, ты встретишь его в кофейне или в магазине в очереди на кассу. Может быть, ты будешь работать в его компании обычным рядовым сотрудником и бегать от его глаз. Может быть, твоя сестренка придет однажды и расскажет, как тот самый дядя читал лекции в ее университете. Может быть, ваши корабли больше уже не встретятся. Но что бы ни произошло, милый мой друг, для него ты станешь тяжелым дыханием прошлого.