Константа

      Слезы сами собой, непроизвольно, бесконтрольно, льются из глаз — Пугод чувствует их влагу на щеках, видит перед глазами гадкую пелену, когда помутнение проходит — темноты перед глазами нет, зрение к нему возвращается, сменяется монотонной, невыносимо сильной болью во всей голове. Где-то внутри, в мозгу, продолжительный громкий звон, гудение, а в носу неестественная тяжесть — чувствует, что не может вдохнуть, приоткрывает рот, и на языке железо — кровь. Втягивает воздух носом судорожно, вдыхает кровь, закашливается кровью, давится ей. За волосы тянут, поднимают, и теперь Пугод рассматривает красный след на столешнице. С носа течет: его кровь, перемешанная с его слезами. Снова вздыхает, хрипит, задыхается. Пытается на пробу вспомнить, где оставил очки, не помнит.       За волосы тянут, и к носу заботливо приставляют салфетку, прижимают к ноздрям, а перед глазами у Пугода звезды пляшут нестройным рядом, все сводится к ощущениям — неприятным, монотонно болезненным, что все в голове глохнет само по себе — только кошки на душе скребутся. Тянут своими когтями по его внутренностям, раздирают, рвут, а потом хлеще впиваются в глубокие раны, что хочется падать на колени и скулить, мычать себе в руки от горечи на языке, от обиды.       За волосы тянут, и Модди заботливо поднимает ему голову, чтобы стереть из-под носа кровь. Он молчаливо водит салфеткой под носом, по губам, по подбородку — со свойственной ему небрежностью, с несвойственной ему внимательностью. И звёзды отплясывают свой последний танец, зрение к нему возвращается, заменяя яркие цветные пятна вперемешку с чернотой на привычное, знакомое, осточертевшее лицо.       Модди бросает использованную салфетку на столешницу, берет новую, снова подносит к пугодовскому носу, предварительно свернув ее, чтобы была плотнее, и произносит, тише, чем говорил до этого:       — Держи.       Пугод тянется к салфетке, перехватывает, теперь самостоятельно оказывая себе первую помощь. Держит.       Модди стирает его кровь с места удара, Пугод косится на него — Модди не обращает внимания, игнорирует теперь его присутствие — ему свойственно, и молча убирается все теми же салфетками.       Модди его игнорирует, и Пугод косится на него так, будто ничего не было еще две минуты назад. Модди такое было свойственно.       Модди было свойственно быстро остывать, быстро забывать, быстро возвращаться в свое привычное, но Пугоду все чаще становится непонятно: где привычное? Привычное в спокойном поведении, или привычное в том спокойном поведении, которое привычно сменялось?       Пугод в своих мыслях осекается, когда слышится неправильный грохот в соседней комнате, теперь нарушающий вязкую тишину квартиры. Пугод вздрагивает, дыхание сбивается, и он закашливается — в носу все еще была кровь.       Модди возвращается на кухню — тихой поступью, и все внутри у Пугода сжимается, когда он проходит мимо, до холодильника — тишина квартиры снова нарушается. Открывается морозилка — Пугод слышит спиной, громкое, холодное шуршание — дверь захлопывается. Модди огибает его, и протягивает пачку куриных голеней, произнося уже мягче:       — Приложи.       И Пугод слышит в его голосе вину, и начинает себя чувствовать таким же виноватым.       Прикладывает к носу сбоку, несильно, едва касаясь, лицо обжигает. Модди снова уходит в спальню — такой же тихой поступью, и когда дверь за ним закрывается — он всегда закрывался, когда чувствовал вину — Пугод обессиленно сползает на пол, и глупые слезы снова текут по его лицу — он всегда плакал, когда чувствовал вину. А еще злился сам на себя, и Пугод злится сам на себя. Он чувствует вину, и даже не может понять, за что именно.       Боль отзывается фантомно — чужая рука в волосах, и боль от удара о столешницу — Пугод вернулся к нему сам — не мог по-другому. А Модди впустил его, в их общий дом, и отреагировал на новость о том, что... — как было привычно — не мог по-другому.       Это стало константой, привычкой, зависимостью: каждый раз пытаясь уйти, возвращаться. Пугод возвращался после всего, что между ними было — диких ссор и жарких примирений, а Модди каждый раз его пускал, не желая пускать, потому что для него это тоже константа, привычка, и своего рода зависимость — пускать, прощать, снова ненавидеть, избивать и извиняться, порою слишком искренне, чтобы Пугод каждый раз ему верил, что «это в последний раз». А последний раз все никак не наступал, и «долго и счастливо» все больше казалось эфемерным, недостижимым и отвратительно далеким. «Долго и счастливо» не получалось — ни с ним, ни с Модди. У них на двоих слишком много дерьма в голове, и, к сожалению, их тараканы вступают в синергию — Пугод ведет паралелли, и тараканы кажутся ему пляшущими звездами. Эти их общие тараканы каждый раз так танцуют, когда у Модди снова плохое настроение, а Пугод не думает о том, что лучше уйти из комнаты, из квартиры, и вообще обрубить все связи нахуй: заблокировать номер, заблокировать во всех соцсетях, сменить адрес, имя и желательно страну — и не то, чтобы Модди когда-то пытался его искать, если Пугод уходил. Не приходилось — Пугод возвращался сам. Возвращался, чтобы стерпеть оскорбления в свой адрес, закрыть свой поганый рот, получить пощечину, не дай бог перелом костей, ушиб внутренних, пару синяков, отвесить в отместку таких же, оставить царапин на моддичатовских руках, лице, шее, куда мог дотянуться, возможное «по принуждению», отделаться испугом, а потом снова терпеть, но теперь тишину — Модди закрывался, ему было жаль, и Пугод чувствовал такое же «жаль». И, может быть, дело было в том, что он эмпат, может быть, дело было в том, что он жалеет себя, а может, в том, что ему нравилось жалеть себя, Модди, и видеть жалость в его глазах в моменты прояснения, когда боль сковывает его тело так, что Пугод остается неподвижной куклой, непременно сломанной, потому что Модди нравилась законченность, ему нравилась завершенность и определенность, а с Пугодом никогда ничего не было определенно — Пугод даже сам для себя ничего не определил, и все напоминало бесконечные метания между «да» и «нет».       И сейчас, сидя у ебанной столешницы с разбитым носом — Модди ударил его — Пугод не знает: «да» или «нет». Бесконечные метания, от которых хочется плакать, и когда Пугод думает, что «мне нужно уйти», он знает, что непременно останется — константа, привычка, зависимость, бесконечные метания между «да» и «нет», где толком до конца и не было определено, что есть «да», а что есть «нет» — Пугод не уверен, Пугод запутался.       Они не говорят об этом через два часа, когда Модди вылезает из своей коробки — их общей спальни, чтобы приготовить им ужин — Модди готовил для них ужин, а Пугод обед, но Модди не обедал слишком давно; обед выпадал где-то среди долгих часов, сливаясь либо в завтрак, либо в ужин.       Пугод оставался на кухне. Был разве что в ванной два раза: оба, чтобы щепетильно осмотреть полученные повреждения. На носу теперь царапина от удара, кожа вокруг болезненно покрасневшая, на скуле менее заметный синяк, при прикосновении отдающий легкой болью. Коснуться носа Пугод не рискнул — смотреть было больно, и разве что думал наклеить пластырь, с ним было бы симпатичнее в разы — Пугод не считал себя романтиком, но и математиком не был. Очки на нос не надел, а потом бродил от кухни до ванны слепцом — у них вот-вот отвалится правая дужка.       Модди его также игнорирует, когда приходит на кухню. Своевольно включает свет, заставляя Пугода разлепить глаза, отпрянуть от темноты, снова стушеваться, рефлекторно сжаться, а потом вновь уколоться о собственную жалость. Модди его игнорировал, но все его существо выражало чувство вины — невербально.       Модди готовит на них двоих по обычаю, не смея нарушить его сейчас, когда между ними повисает тишина. Не изменяет традиции (в отличии от Пугода, который изменять был горазд, но тема эта другая, и Модди точно не стоит обо всем знать — Пугоду не хватит костей).       Модди в принципе не склонен был к изменениям: его дело — привычка, устой, как бы плох он не был для него самого. Легче остаться на месте, чем искать новое. Лучше синица в руках, чем журавль в небе, лучше чужое теплое тело, чем холодная половина кровати — Пугод заполнял его пустоту, но чужая пустота Пугода каждый раз съедала живьем, переваривала и выплёвывала.       Пугода тошнит, когда он чувствует запах специй — ему безумно хотелось есть, но мысль о еде была противна. Тело все еще болело. Но Модди ставит две тарелки на стол, накладывает две порции и садится на свою половину — молчаливо. А Пугод смотрит сначала издалека, а потом плетется побитым животным за стол, занимая свое место. Желудок тянет, и ему приходится заставить взять себя вилку в руки, чтобы намотать спагетти, запихнуть себе в рот.       Аппетит приходит во время еды, и когда Пугод ест, он чувствует, как тяжело ему дышать — ребра болели, и это меньшая из проблем.       Модди ест спокойно, изредка смотря на него, как и Пугод смотрел в ответ: поочерёдно, скромно, неловко, от незнания, чем заполнить повисшую между ними пустоту. Стук вилок о тарелки, на улице смеркается, и повисшая тишина заполняется моддичатовским «прости», когда их взгляды сталкиваются.       Пугод непроизвольно ухмыляется, дожевывая спагетти в своем рту — медленно, пытаясь делать это быстрее, чтобы спокойно вдохнуть.       Пугод ухмыляется, не зная, что его рассмешило.       Может быть, извиняться было нужно не Модди, а Пугоду, но Пугод далек от того, что чувствует Модди, а Модди никогда не остановится над тем, чтобы сократить между ними расстояние в ноль. Модди не боялся касаться его, не боялся, казалось, вообще ничего, и ему много, что было дозволено — Пугод позволял. Позволял неаккуратно себя трогать и использовать: тело оболочка, а души у него нет. У рыжих души не было, да? Пугод как раз начал в последнее время отливать все больше в рыжину. Модди, кстати, это нравилось, как и многим другим — другим.       Пугод ведет вилкой по тарелке, собирая остатки еды, а Модди терпеливо ждет, когда он доест, чтобы убраться. Пугод не торопится и думает, что «прости» недостаточно. Его нос, вероятно, сломан, на ребрах синяки, и нет с десятка волос на его голове. «Прости» явно недостаточно, но «прости» излишне, если знать, что Пугод вернулся спустя три недели: и у него есть, в кавычках, официальные, в кавычках, отношения, — скорее, затянувшаяся интрижка, но ему было нужно внимание, а Модди он собирался из своей жизни вычеркнуть — и его внимание тоже. Но он голоден, голоден до его внимания, и это ощущалось, как наркотическая зависимость, что вены чесались изнутри.       Он снова вернулся, вернулся, как возвращался с десяток раз, и теперь собирается остаться здесь снова — он даже не забрал вещи. Он даже не забрал блядские вещи, успев обжиться в чужой квартире — он бросит своего возлюбленного, в кавычках, по СМС, как последняя мразь, но жаль ему не будет; Модди он никогда не бросал по СМС, он вообще его не бросал, просто уходил с мыслью, что никогда не вернётся к нему.       Сейчас, сидя за кухонным столом напротив Модди, доедая уже остывшие приготовленные спагетти, Пугод думает, что по-настоящему счастлив: на него смотрят, как на любимого, и Пугод выметает из головы все факты их общей с Модди биографии: в счастливых отношениях не бывает измен, недомолвок и уж тем более избиений и «по принуждению». Пугод выметает из головы все эти факты, оставляя только пресловуто хорошее. Модди не рушит их традиций: готовит на ужин, убирает после, не стесняется извиниться (в отличие от Пугода) и встречает с распростёртыми объятиями, в которые всегда больно падать — у Модди железная хватка.       Пугод выметает факты и смиренно склоняет голову, когда Модди тянется к нему рукой, которой два часа назад держал за волосы: гладит, несвойственно аккуратно, что по телу идет электрическая дрожь. Пугод прикрывает глаза, подставляясь под прикосновения, а после его целуют в лоб — как покойника — Пугод знает, что оставаясь с Модди, он — без пяти минут пять. Но остаться рядом хотелось.       Пугод скучал по нему, скучал по непрошенным прикосновениями, по непонятным взглядам, по недомолвкам между ними, и сейчас, сидя напротив Модди, он ест ебучие спагетти и не может нормально дышать, потому что, вероятно, Модди сломал ему нос, неаккуратно приложив о столешницу.       Это не была случайность. Это не было случайностью ни с одной стороны. Пугод знал, что произойдет, когда он скажет, что «занимался любовью с кем-то еще», знал, что Модди терпеть не может конкуренции, и Пугод тем более знал, как он раним. Но отчего-то продолжал лить на чужую рану кислоту, смешанную из собственных слов — он не может вовремя закрыть свой мерзкий рот, и делает больно — целенаправленно.       И может, дело вовсе в том, что Пугод хотел, чтобы его в итоге ударили. Может, он правда хотел разозлить Модди, чтобы самому быть напуганным — внутри — и, может, снаружи — он не знает, как выглядит со стороны. И у него получилось. С завидным успехом. Пугод своим языком горд, и на это напрашиваются соответствующие шутки, но шутки в горле застревают, вместе с комом обиды, испуга и чувства вины, когда Модди действительно злится. Ненавидел он злиться. Ненавидел, потому что знал, чем это кончалось.       Из них двоих манипулятор Пугод. Пугод, по крайней мере, об этом знает, а остальное знать ему не положено, так же как Модди о всех пугодовских интрижках и прочих недомолвках.       И был определенный кайф в том, чтобы Модди выводить из себя или доводить до той самой точки, что называется, невозврата, когда он срывался и говорил обидные слова в ответ уже необдуманно; обычно Модди фильтровал то, что говорил, потому что не любил быть искренним, но в такие моменты он действительно говорил честно, и теперь яд сочился на раны Пугода. Пугод давился собственным, уже не в силах сказать что-либо в ответ. И был определенный кайф в том, чтобы снова почувствовать себя маленьким, незначимым и бесконечно слабым перед чужим гневом. И был для него определенный кайф в том, чтобы позволить себя ударить, потом неаккуратно дать сдачи в ответ, и получить удар сильнее — Модди не любит, когда ему дают сдачи, он был слишком гордым. Пугод позволял, если он хотел, и даже если Пугод не позволял, Модди оказывался в моменты сильнее его — Пугод не привык драться, он привык уходить.       И Модди ему уходить позволял. Пугод думал об этом. Думал, в моменты, когда его хватали за руки, за шею или за волосы — уязвимость — чтобы заставить слушать. Пугод не слушал, он и так знал, что Модди зол, Модди обидно, Модди ревнует его, Модди раним, горд и нетерпелив. Пугоду страшно рядом с ним рефлекторно, Модди самому было страшно от себя, он презирает насилие, но эмоции руководят им больше, чем он порой хочет.       Пугод получает определенный кайф, когда Модди сначала бьет его по ребрам — несильно. Отталкивает к столешнице, продолжая свою тираду, плюется словами прямо в пугодовское бестолковое лицо, пока Пугод пытается понять, куда деть глаза. И Пугод считает верным решением вовсе от Модди отвернуться — показушность: «мне плевать», и Модди реагирует соответствующее.       Рука в волосах, сжимающая сильно. Пугод шикает, оборачивается, и едва слышит, что говорит Модди. Выплевывает что-то в ответ сам, а потом удар, невыносимая боль по лицу, пляшущие звезды перед глазами в густой темноте сознания, и слезы по щекам льются, а на губах железный привкус крови. Пугод получил свой кайф: внутри закручивается болезненный узелок испуга. Он хочет сесть на пол, но Модди продолжает его держать, а дальше и так известно.       Пугод переваривает произошедшее слишком долго, смотря на Модди с бессмысленностью и безразличием. Внутри него все тоже было бессмысленно, и все ему было безразлично. Это выученная привычка, привычка к привычному.       Пугод Модди не оправдывает, но закрывает глаза на все проблемы, на факты их общей хуевой биографии, где было место изменам, избиению, манипуляциям, принуждению и вранью. Пугод Модди не оправдывает, и в его нутро вплетается страх. Он вплетается в кровь, внутривенным наркотиком, становится родным, и Пугод не чувствует его так сильно, как когда его ударили. Пугод находится с Модди в одной комнате — ему слишком спокойно.       Спокойно, даже когда отправляет своей интрижке СМС: «я тебя не люблю, не пиши мне больше». И ему спокойно, когда он ложится с Модди в одну кровать, мысленно думая о том, как ночью его задушат подушкой, вскроют глотку или трахнут, пока он будет смотреть сны (у него был крепкий сон). Пугоду нравились все варианты: вселяли ощущение ебучего страха. И ему спокойно, когда они снова на ебучей кухне, едят вдвоем ебучий завтрак в абсолютно ебучей тишине.       Между ними снова повисают недомолвки, и Пугод чувствует (все еще не мог посмотреть) эти виноватые, но кровожадные взгляды на себя, когда его нос и щеки целует утренее-дневное солнце. Они завтракают яичницей и тостами с сыром — пахло вкусно, прямо как в семье из рекламы.       — Ты останешься? — внезапный вопрос, и Пугод почти не раздумывая отвечает.       Дело только было в том, что они не семья из рекламы: ни мужчина, женщина, ребенок, огромный дом, собака и «долго и счастливо», а парочка ебнутых на голову.       — Да.       Константа, привычка, зависимость, и прочая поебень.       Отвечает «да», даже сидя за столом на кухне, где с десяток часов назад его приложили лицом о столешницу за невинное «не только с тобой» — тоже поебень.       В прошлый раз, когда Пугод к нему вернулся с теми же словами — сразу после кого-то — его взяли на этом кухонном столе, за которым Пугод прямо сейчас доедает приготовленную для него яичницу и тосты с сыром, пока утреннее-дневное солнце целует раны на его лице. И Пугод, вероятно, против не был.       — Я останусь, — смотрит слепо, и чувствует, как дрожат пальцы, держащие вилку.       Пугод все еще не определился, «да» или «нет», но ответ из его рта вырвался сам по себе. Ему голос в голове диктовал, нашептывал ужасные вещи на ухо, а сердце отзывалось приятной дрожью — с Модди рядом приятно, но причины тому только пугодовские, субъективные, совершенно ебанутые, и Пугод мысленно отрицает факт собственной зависимости.