Последний танец

      Он умер двести лет назад.                   Достоевский помнил то, как у него на руках умирал его возлюбленный. Сейчас бы никто и не подумал, что он действительно мог кого-то любить, как и никто не думал об этом никогда раньше. Он полюбил всего один-единственный раз, но так и не сказал о своих чувствах. Может, считал это слабостью, может самообманом или своей ошибкой, но в любом из этих случаев он не хотел признавать это даже для себя, не то что сказать это кому-то, а в особенности сказать Гоголю, который был единственным, кто смог заполнить пустоту в сердце Достоевского. А заполнил он её ровно так же, как это сделал бы нож: воткнулся в сердце, заполнив все пробелы внутри, а затем причинил несмётное количество боли, будучи изъятым из тела.       И пусть умерший раньше своих лет от болезни Николай давно исчез, перестал существовать в прямом понимании этого слова, он остался в чужой голове. Можно подумать, что Фёдор постоянно думал о нём, и это действительно было так, но не было главным источником его вечных мучений. Только после смерти он слышал голос, а теперь и вовсе видел мёртвого. Случалось это нечасто, но всегда было ужасающим. Являясь в самых сложных ситуациях в жизни Фёдора, призрак из его воображения ухитрялся доводить спонсора своего существования до самых удручающих и пугающих состояний. Он внушал чувство вины и страха, представлял Достоевскому самые ненавистные сценарии его будущего и вместе с этим убивал надежду, возникающую тогда, когда фантомный Николай был чрезмерно настоящим и добрым, а не пытался доводить Фёдора. Иногда казалось, что преднамеренные издевательства не были настолько травмирующи, насколько таковым был Гоголь в своём правдоподобном поведении.       За столетия Фёдор уже успел свыкнуться со своим сожителем в сознании, так что иллюзия уже давно перестала пугать так сильно, как в начале. Теперь она стала скорее раздражителем, нежели страхом. И сейчас, прогуливаясь на окраине города, Достоевского вновь начал мучить мертвец. — Федяяяя, куда мы идём? — не без любопытства спросил Николай, на что получил лишь игнорирующее молчание, — Ну Фееееедь! Куда? Куда? Куда? — Гуляем, — всё-таки ответил Достоевский. — А тут рядом церквушка есть! Хочешь сходить? — он недолго помолчал, — А вообще тебя никто не спрашивает, пойдём.       Гоголь свернул с тротуара и шмыгнул за деревья, при этом показывая приглашающий жест рукой. Повестись на такое было бы глупо, особенно понимая то, что это только плод воображения Фёдора, а значит знает не больше него. А он знал, что церкви там нет. Единственным верным решением было проигнорировать навязчивую галлюцинацию и идти дальше по намеченному маршруту. — Фееедя! Ну чего ты так! Вообще меня не любишь, да? — Ненавижу, — недовольно отрезал Достоевский, глядя себе под ноги и не поднимая головы, лишь бы снова не видеть преследователя. — Верю-верю. И именно поэтому никак про меня забыть не можешь, — хихикнул Гоголь, наслаждаясь реакциями Фёдора, — Но всё-таки, мы пойдём в церковь.       Николай спешно бежит в ту же сторону, куда раньше. И на этот раз Фёдор всё же идёт за ним. Идёт лениво, недовольно. Его единственной целью было одиночество, а оно исключало любое человеческое присутствие, даже если человек был ненастоящим. Но всё же, не такой уж плохой была идея с церковью, потому что Достоевский гулял бесцельно, а в этом случае человек, как правило, пытается зацепиться хоть за какое-то развлечение или за какую-то цель, чтобы не заскучать окончательно.       Продираясь сквозь деревья и кусты, Фёдор идёт за Николаем. Ему не особо верилось, что среди таких густых зарослей могла быть церковь, но к его удивлению, она действительно там была. Правда, было в ней кое-что, что могло объяснить её странное местоположение и впечатлить гостя. Здание было обшарпанным, изжитым годами, частично даже развалившимся. Гоголь привёл его в заброшенную церковь? — Пришли! Милости прошу, — смазливо улыбается Николай, отвешивая поклон, а затем направляясь к зданию. Он открывает дверь и пропускает внутрь Фёдора, после чего заходит и сам. Внутри было светло, благодаря солнцу, что светило через окна и дыры в потолке, но всё ещё близко к полумраку. Он прошёл в центр пустого пространства и остановился, оставив Фёдора стоять около входа и смотреть ему в спину, — Я помню, что ты никогда не любил балы, но я тебя туда всё время таскал. Весело было, да? А после моей смерти ты протаскался по всем балам, надеясь, что там будет весело. Разве было?       Достоевский промолчал. Ответ был очевиден. Без Гоголя балы были не те. Разумеется, они никогда не танцевали вместе по понятным причинам, но без Николая балы попросту были скучными. Они как будто были серыми и искусственными, простыми. — Я знаю, что не было, Федь. А ещё я знаю, что ты точно мечтал потанцевать со мной, а не со всякими дамами. Со мной ведь лучше, да? Я ведь самый прекрасный среди людей, так? — спрашивал Николай, говоря ровно то, что думал Достоевский ещё в те времена, когда Гоголь только погиб, — Так позволь же устроить тебе последний бал и пригласить тебя на последний танец, мой дорогой Фёдор.       Гоголь повернулся к Достоевскому, протянув тому руку в приглашающем к танцу жесте и снова улыбнувшись. Но вот улыбка эта была какой-то другой. До этого все эмоции на его лице были наигранными и шутовскими, а сейчас — искренними. Но и значение у этой улыбки тоже было непростым: она была похожа на выражение светлой грусти, которая у людей обычно возникает тогда, когда они провожают человека на лучший путь.       Фёдор подходит к Николаю и берёт его правую руку в свою, а собственную правую кладёт ему на плечо. Гоголь заводит вторую руку за спину партнёра и начинает танец. В пустой церкви нет никого, только они двое. Вокруг тишина, за исключением стука шагов о пол. Вальсирующие движения больше походят не просто на танец, а на что-то большее. Плавность и лёгкость сменяются твёрдостью и уверенностью, будто они спорят о том, чьи чувства сильнее. Каждый выкладывается на максимум, каждый вкладывает душу.       Фёдор закрывает глаза. Может, танец длился 10 минут, а может сутки — он не знал. Достоевский совсем потерял счёт времени, отдавшись моменту, которого жаждал две сотни лет. Опомнившись, он всё же открыл глаза и обнаружил, что танцует один, а Гоголя и след простыл. Но исчезло с ним и тяготящее чувство, которое лежало на душе много лет. Будто бы Фёдору дали возможность попрощаться с умершим спустя столько лет. Будто бы ему дали сказать всё, что он не успел. Будто бы он сделал то, что никак сделать не мог.       Фёдор ждал, что его глюк вернётся, но он не приходил. Неделю, две, месяц, год. Гоголь больше не приходил. Он наконец оставил Достоевского, которого преследовал так долго и упорно. А Фёдор в свою очередь получил то, что вынуждало галлюцинацию существовать. Он получил последний танец, прощание.