5 минут до

Он пропускает между пальцев пшеничный волос, заправляя за ухо выбившиеся пряди, собирая губами лучи восходящего солнца, что пробивалось сквозь щели зашторенного балкона. И он любовался им всю ночь. Не смыкая глаз. Ни на секунду. Всматриваясь в едва заметные, рассыпанные по телу мелкими песчинками веснушки. Пересчитывая их, рисуя линии от одной к другой. Рассматривая белые, огрубевшие полоски шрамов. Изгибы сильного тела. Грудь, вздымающуюся на каждом вдохе и опускающуюся на выдохе. Вслушиваясь в дыхание: тихое сопение с редкими, тяжёлыми вдохами. Чувствуя, как под загорелой кожей шевелится, не жалея себя, сердце. В такт божественному ядру, качая жизненно необходимую организму кровь. А он слушает, подстраиваясь под его приливы и отливы. Чувствуя тепло, которое не может быть божественным, потому что слишком человеческое, слишком хрупкое. И он обнимает его со спины, утыкаясь носом между острых лопаток, целуя нежно, неощутимо. А потом проводит рукой от плеча до бедренной кости, оглаживая каждую линию мышц, прижимая к себе за талию. Вдыхая его запах полной грудью. А не смыкая глаз, потому что боится. Боится того, что если закроет, может пропустить что-то важное, что-то, чего ещё не видел. Или того, что это закончится с восходом. И знали бы вы, как же хочется остановить время. Хоть на пару минут. Можно и на вечность. Только остаться бы с ним. И жаль, что стрелки часов, как и пешка, не ходят назад. Тогда он остался бы и продолжал любоваться: руками, что обнимают подушку, прижимая к себе в надежде согреться, когда отняли последний кусок одеяла; бёдрами, гладкими, как полированный мрамор в покоях царя (в его покоях); опущенными ресницами, трепещущими в полусне, что скрывают огненный, полный амбиций взгляд. А сейчас… Сейчас он просто человек. Нет. Это его человек. Тот, кто сквозь сон ворчит что-то невнятное, когда он будит его короткими поцелуями: в щеку, в губы, проталкиваясь без сопротивления к нёбу, разделяя вкус гранатового, любимого вина; в шею, зализывая следы прошлой ночи. И он знает каждую клеточку этого тела. Знает, как правое плечо всегда чуть гордо приподнято; как чувствуются на коже кончики огрубевших пальцев; как приятно целовать его пересохшие от местных ветров губы; как жарко рядом с ним, когда тела становятся единым целым; как он сжимается внутри, когда становится слишком хорошо; и как греет душу его улыбка. Редкая, но искренняя, настоящая. Он ластится к нему, а тот вытягивается во весь рост, потягиваясь со стоном. Принц, зевая, проговаривает шепотом «Доброе утро», а он в ответ целует. Касается губой изгиба уха, замечая, как ушная раковина, тонкая, почти прозрачная на свету, хранит розовый отблеск вчерашнего заката. Вдыхая ароматы масел и чего-то неуловимого, своего, что не описать словами, но можно ощутить, как оно разливается по венам, подступая к мозгу. А потом он запутывается в взъерошенную после ночи рыжую макушку — одни пряди жёсткие, как проволока, другие мягкие, как шёлковые золотые нити, вплетённые в ткань его одежд. Мидей поворачивается на спину, и свет, пробившийся сквозь занавеску, падает ему на горло. Яблоко Адама движется в такт сглатыванию, как камень, катящийся по склону, а Фаенон наблюдает, прежде чем коснуться губами ямочки над ключицей. Впадины, достаточно глубокой, чтобы утопить в ней все свои страхи. А потом он укладывает его голову себе на колени, слушая историю, слетающую с уст принца. О Каструм Кремносе, о родителях, потерянных близких. И пусть где-то там, за стенами, уже ждут свитки с приговорами, мечи, отточенные для предстоящей битвы, и боги, сверлящие взглядом небеса. Сейчас, есть только это: — Ты слушаешь? — отвлекается от рассказа принц, всматриваясь в голубые, яркие глаза. А солнце поднимается выше, и тень от вазы на подоконнике медленно ползёт по полу, как стрелка циферблата. Но Фаенон не смотрит туда. Он запоминает изгиб брови Мидея, похожий на — нарисованное ребёнком — крыло ласточки, и то, как его губы шевелятся, а с языка слетают слова. — Нет. — признаётся он. Мидей закатывает недовольно глаза. — Почему? — Я зна…засмотрелся, любовь моя. — он расчёсывает рукой длинные волосы, — О чём ты говорил, можешь повторить? — Зна-ешь…? — тянет он слова. — Мм? — В следующий раз тебе стоит быть нежнее… — он выгибается, подпирая поясницу ладонью, надавливая на больное место, переворачиваясь на живот, сверкая огненным взглядом из-за плеча. — Прости… — он высвобождает свои ноги из плена сильного тела, нависает сверху, оставляет короткий поцелуй на губах — Хочешь, сделаю тебе массаж? — Не откажусь. — кивает Мидей, укладывая свою голову на скрещенные руки. Фаенон берёт флакон с прикроватной тумбы, наклоняет его, и струя, густая, пахнущая свежевыжатыми фруктами, ложится на спину Мидея. Сначала холодной каплей, потом тёплым ручьём, растекающимся между лопатками. А начинает он с медленных кругов, растирая масло по пояснице. Мидей стонет низко, грудным эхом, и Фаенон ловит этот звук губами, превращает в вибрацию, которая бежит по его костям. А руки скользят вдоль позвоночника, останавливаясь на рёбрах, где кожа тоньше, а кости проступают. Здесь, в изгибе под лопаткой, он находит точку, от которой Мидей вздрагивает, будто его коснулись раскалённым металлом, и замирает, даёт передышку, пока дыхание под ним не выровняется. — Нежнее, Спаситель. — возмущается Мидей, укладывая голову на небольшую подушку, поглаживая маленькую химеру, что запрыгнула к ним на кровать. Фаенон не отвечает. Он костяшками пальцев выписывает иероглифы вдоль крыльев таза, ребром ладони дробит окаменелости в пояснице, кончиками ногтей рисует паутину мурашек. Чувствует, как масло постепенно втирается в кожу, превращаясь в золотую гладь; как мускулы, ещё минуту назад каменные, становятся податливыми, как воск от свечи, что плавится в лампаде у них над изголовьем. Его мизинцы скользят вдоль позвоночных отростков. И каждый — бусинка чёток, которую он перекатывает, шепча про себя комплименты. А когда он добирается до шеи, Мидей издаёт звук, похожий на рычание довольного зверя, и Фаенон целует его, улыбаясь в губы, чувствуя, как под его пальцами кожа покрывается мурашками. Фаенон нажимает сильнее. Слышит, как хрустят суставы, как мышцы сдаются, выпуская из плена зажатые нервы. Большой палец вонзается в узел боли, и Мидей вскрикивает — коротко, резко, — но тут же расслабляется, будто из него вытянули отравленную стрелу. — Тиран. — хрипит он в подушку, но смеётся, и смех этот вибрирует под руками Фаенона. А потом он замедляется у десятого грудного. Здесь кожа чуть светлее, будто само тело пытается заштопать невидимую рану. Фаенон прикасается кончиками пальцев, чувствует едва уловимое биение: не сердце, не пульс, а тихий стук, словно где-то глубоко замурован хронометр, отсчитывающий последние песчинки. Его пальцы замирают над этим местом, не нажимая, лишь очерчивая контур. — Фаенон?.. — Задумался. — златиус целует его в макушку. — О чём? Он отвлекает его уловками, изученными за сотни проведенных вместе дней: сжимает в руках ягодичные мышцы; скользит вдоль подвздошных гребней, будто катя волну; заставляет Мидея стонать в подушку, когда проникает без сопротивления внутрь узкого нутра. Но мысли его там, у десятого позвонка. — Фаенон, ах… — оборачиваясь, стонет Мидей, когда длинные пальцы раздвигаются внутри на манере ножниц. Он добавляет ещё один, а Мидей расставляет ноги чуть шире, выгибаясь, расслабляясь полностью, отдавая всего себя. — Мы занимались этим всю ночь, а тебе всё ещё мало? — говорит принц, вздрагивая всем телом, когда кончик пальца задевает ту самую точку. Ему всегда будет мало. Ему всегда не хватало. Даже когда Мидей, проснувшись, бормотал одно и то же «Доброе утро» с хрипотцой сна; даже когда их пальцы тысячный раз сплетались в одинаковый замок; даже когда смех Мидея разлетался по комнате, как всегда — сначала громко, потом тише, прокашливаясь. Он помнит мелочи, которые не должны были иметь значения: как Мидей морщится, когда в глаза попал свет далёкой звезды; как его левая бровь дёргается, когда он врёт; как в полночь, если не спал, начинал напевать колыбельную на языке, которого уже никто не знал — наследие матери. Как однажды, они заблудились в лабиринте дворцовых архивов. Мидей, тогда ещё не король, не царь, не бог, а юноша с глазами затравленного зверя, схватил его за руку, и они нашли выход к утру, но Фаенон до сих пор чувствовал тот хват — отчаянный, липкий от страха — и жаждал его снова. А сейчас, когда Мидей засыпал, прижавшись лбом к его груди, Фаенон считал удары сердца. Не двадцать, не тридцать — до ста. До тысячи. Пока цифры не теряли смысл, превращаясь в мантру: жив, жив, жив. А потом целовал его темя, где волосы вились сильнее, будто там гнездилось само безумие их любви. И он копит эти кадры, как скупой золото: утро, когда Мидей вывел его босиком в сады дворца, чтобы показать, как распускаются цветы; вечер, где они, пьяные от вина, подрались в общих купальнях; ночь, когда Мидей впервые разрешил увидеть себя без смеха — слёзы, ярость, страх стать неконтролируемым монстром. А потом, постепенно, наступает восход, потому что светило их планеты неуловимо. Оно заполняет комнату, как вода трюм тонущего корабля. Свет выбеливает тени, превращает кожу Мидея в позолоту, а Фаенон прижимается щекой к его спине, слушая, как под рёбрами бурлит море. То самое, что подарило Мидею бессмертие и отняло покой. Его пальцы впиваются в бёдра, но время уже тащит их к берегу, где их ждёт наступившее «завтра». Но у него есть ещё немного времени. Немного времени, чтобы испытываемая им любовь разрослась внутри деревом. Чтобы кончики пальцев были ею окрашены. Чтобы пройтись дорожкой поцелуев от ямочек над ягодицами до шеи, к щеке, а потом к губам. А потом вставить на всю длину. Дать время, чтобы привыкнуть. И только после долгого, тягучего, ленивого поцелуя, начать движения. Плавные, нежные, не спешные. Мидей стонет ему в губы, выгибается, подставляясь под ласки, а он вжимает его в кровать весом своего тела, целует шею, оставляет полукруг от зубов, и наслаждается. Наслаждается тем, как он, всё ещё узкий, не смотря на растяжку — сжимает его. Как погружается член внутрь горячей и влажной от масла плоти. Как член периодически, со шлепком, выскальзывает, а он, перед тем как вставить — дразнит. Проводит по промежности мокрой головкой, и только когда рыжая макушка поворачивается к нему с недовольным взглядом, он вставляет. А солнце рвёт горизонт, но Мидей шепчет ему в поцелуй: — Ещё. И он срывается с цепи. Целует везде, где только можно. Оглаживает каждый изгиб. Сжимает в руках накаченную изнуряющими тренировками грудь. Спускается к кубикам пресса живота, а после к истекающему естественной смазкой члену. Что молит о разрядке. И он даёт ему её. Проводит рукой по всей длине, сжимает в кольце аккуратную головку, а после толкается со всей силы внутрь, выбивая остатки рассудка с воздухом, которого им обоим катастрофически не хватало. И ещё пару глубоких толчков, ещё несколько размашистых движений руки от головки к яичкам, и он изливается на простыни под собой. Дышит тяжело, приходит в себя, пока Фаенон скользит членом между ягодиц, доводя себя до разрядки. И ещё пять минут до. А ему помогают сесть ровно. Обтирают влажным полотенцем, подносят кувшин с водой, а он в ответ наклоняется, оставляет короткий поцелуй на искусанных губах, и ведёт за подбородок, меняется с ним местами, усаживая на край кровати. Он садится между его ног, целует наливающийся новым возбуждением орган. Руками оглаживает линию поджарого живота, чувствует ладонью, как он дрожит, когда член погружается в полное слюны пространство. И как же ему нравится наблюдать за тем, как глаза Спасителя наполняются влагой, как он дышит прерывисто, зарываясь рукой в рыжие волосы, подтягивая к себе, ещё ближе, сглатывая обильно выделяющуюся слюну. За тем, как он, кончив, не сумев себя сдержать — падает обессиленно, на кровать, скрывая лицо в ладонях. А Фаенон, обтирая его полотенцем, молчит и наблюдает: как по мрамору тонкими линиями подступает чёрное течение; как оно вплетается в кровеносные сосуды принца; как кожа его — некогда белая, чуть загорелая — постепенно меняет оттенок; как небо укутывается в одеяло из грозовых туч, а реальность, в которой они находятся, начинает разваливаться. Но он молчит. У него есть ещё немного времени. Ничтожно мало, но оно есть. И он не сдерживает себя, когда принц, сам, по своей воле, усаживается между его ног. Когда с нескрываемым удовольствием и дрожащими ресницами делает ему минет. Абсолютно ничего не подозревая. Не подозревая, что осталось всего пару стуков метронома, как этот мир погрузится в абсолютное разрушение. А потом он не в силах смотреть в его глаза, падает на кровать, закрываясь мокрыми от пота ладонями, отсчитывая секунды до. Но его руки — схватившись за запястья — убирают с лица, и тянут. Ближе. В объятия. В поцелуй. Первый, последний, единственный. А потом Мидей замечает. Как в зеркале, что стояло напротив кровати, меняется отражение. Как белоснежная кожа его Спасителя темнеет, как на спине его проявляются шрамы, и он замирает, всматриваясь в кровавые, обрубленные концы крыльев. В то, как тёмно-синее едва заметно дрожит, а светлое кровоточит, заливая золотом постельное. В клинок, что завис в воздухе над его спиной. В лицо, которое он, несмотря на открывшуюся правду, держит в своих ладонях, вытирая под носом большим пальцем золотую, божественную капельку. А за окном уже не слышно пения птиц, не слышно — только начавшего своё пробуждение — Каструм Кремноса. За окном больше нет яркого, выжигающего глаза — Солнца. За окном кромешная тьма и хаос. Комната — его личные покои — трескается по швам, а в зеркале отражение не его. В зеркале абсолютно другой человек. Полная ему противоположность. Но потом он смотрит в голубые глаза, с углов которых скатываются солёные дорожки слёз. И он вытирает их, смотря на кривую, горькую улыбку. Такая же горькая, как и правда, открывшаяся ему. Но он обнимает его, пропуская пальцы через белые, испачканные в крови волосы. Затыкая его, не дав шанса на оправдания. — Молчи. — прижимая к себе, подаёт голос Мидей — Не нужно слов, Спаситель. А Спаситель рыдает крокодильими слезами, обнимая его так, что кажется их рёбра сейчас треснут, смешав чёрную смолу с божественной. — Сделай то, ради чего ты здесь. Пальцы Мидеймоса дрожат, и не от страха, от ярости. Ярости, что копилась в рёбрах, что растекалась по венам, заливая глаза красной пеленой. — Сделай. Спаси меня, Σωτήρας — шепчет Мидеймос на грани безумия. Чувствуя, как рёбра сжимаются, будто тисками, выжимая из лёгких не воздух, а чёрным дым обманутых надежд, ожиданий. Как каждый мускул дрожит, как струна, перетянутая до предела, готовая лопнуть и хлестнуть стальной болью. И он уже не слышит слов, слетающих с уст юноши, которого он любил и будет любить всем сердцем, несмотря на ложь. Но демонам внутри не прикажешь. А не слышит, потому что в висках стучит молот, выковывающий из его мыслей раскалённые гвозди. Потому что зрачки сузились, вырезая из мира узкую щель, где всё было окрашено в багровое: занавески, трепетавшие, как окровавленные флаги; зеркало, трескающееся на мелкие осколки; собственные руки, покрытые сетью синих и золотых жил; И вместо прежних красок он видит лишь оттенки яда: изумрудную зависть, багровую ненависть, синеву предательства. Гнев лижет кости, обжигает хрящи, плавит сухожилия, но он впивается взглядом в его лицо. И он хотел было что-то сказать, но челюсть свело так, что зубная эмаль хрустела, осыпаясь меловым снегом на язык. В ушах завывала буря, поднимаясь откуда-то из грудной клетки, сметая на своём пути обломки разумных мыслей, а обои пузырились, обнажая каркас здания, который крошился в такт его сердцебиению. Воздух густеет, наполняясь запахом гари. Будто кто-то, рядом, сжигает свитки их тысячелетних обещаний. А острые осколки эмоций зависают в воздухе, готовые вонзиться в любого, кто посмеет шелохнуться. И ещё мгновение — и взорвётся. Но вместо взрыва пришла тишина. Вместо тепла — холод. Вместо объятий — клинок в спину. А в глазах вспыхнули золотые слёзы, но он усмехается, падая в руки златиусу. — Мидеймос… — Я так и не показал тебе… свою библиотеку… — кашляет кровью принц, отключаясь через мгновение. Спаситель держит в руках его бездыханное тело, закрывает веки стеклянных зрачков, наблюдая за тем, как вращается петля времени, всматриваясь в каждый кадр этого мира. А потом молится. Воет. Беззвучно, разрывая горло в клочья, пока золотая кровь не зальёт грудь. Молится появившемуся перед ним Эону, о том, чтобы новое «завтра», наконец наступило. А потом сидит и смотрит на жалкую голограмму, сквозь которую просвечивался необъятный космос, и слушает тишину. Ту, что бывает перед первым вздохом новорождённого. Перед первым выстрелом войны. Перед первым «люблю» в тысячной попытке.