До Ён

Нам Гю шипит До Ён, когда та снова путается под ногами. Лиса едва успевает увернуться от пинка. Он знает, что если попадет по нежному животу, проедется носком по хрупким ребрам, сам тут же согнется пополам от боли, сжав руки в кулаки, и будет несколько минут хватать ртом воздух, не в силах разогнуться. Но ничего не может с собой поделать. Ненавидит ее. Сильнее ненавидит только себя. Ту часть души, которая так женственна и манерна, что стала лисой. Она красива. Так красива, что не подходит ему. Ее серебристо-черный мех сияет и переливается даже в моменты срывов, когда Нам Гю перестает быть похожим на человека, втыкая шприц в вену. Ее мордочку никогда не покидает чуть насмешливое выражение, хитрый прищур зорких глаз всегда следит за ним неотрывно. Она молчит почти всегда, редко позволяет себе насмешливые комментарии в его сторону. Знает, что после этого последует удар, который заставит обоих задыхаться. Но все равно смеется. Старается глухо, но не может. Лисы – они же громкие. Нам Гю – нет. Получается громко, визгливо – клыки наружу, маленькое тельце трясется, глаза блестят так ярко, как никогда у Нам Гю. И от этого Нам Гю хочется вырвать её из себя, выдавить, вытряхнуть, как воду из одежды после ливня, но он знает, что ничего не выйдет. Лиса – часть его, такая же равноправная, как дыхание, как тень, как шрамы на сгибах локтей. Живет с ним, живет в нем. – Нам Гю, – зовёт До Ён затихая, избегая его взгляда. – Ты опять.. Он и сам знает. Опять зациклился. – Молчи, – хрипит он. Лиса улыбается. Он не знает, почему лиса. В детстве она чаще становилась рысью. Он бы хотел, чтобы она такой и осталась. Никакой манерности и жеманства. Только сила и способность защититься. Лиса защититься не может, только убежать. А возможно, он был таким всегда – хитрым, манерным и трусливым. Может, она все поняла и решила еще тогда, когда мать смотрела на него слишком пристально, слишком внимательно, словно выискивая что-то, чего быть не должно. А может, тогда, когда отец учил его держаться ровно, уверенно, а он никак не мог избавиться от слишком плавных жестов, слишком мягких слов. Возможно. Но она есть. И когда Су Бон, чёртов Су Бон, со своими лениво-игривыми взглядами, со своими ухмылками, со своей насмешливой теплотой входит в поле зрения – Нам Гю чувствует, как у его ног преданно изгибается гибкое тело. Лиса поднимает голову. Она его понимает. Ведь она – это он. И она улыбается. До Ён скалит зубы – и Нам Гю ее ненавидит. Су Бон входит в поле зрения, а Нам Гю даже не успевает среагировать. До Ён быстрее. В ее движениях есть что-то невыносимо естественное: легкий наклон головы, чуть замедленный выдох, гибкость, которую он сам в себе терпеть не может. Су Бон это замечает. Конечно, замечает. Он смотрит прямо, слишком прямо, слишком тепло, слишком пристально. Ухмыляется, как будто что-то понял. Хорек на плече что-то шепчет ему на ухо, заставляя того улыбнуться шире, показать острые зубы. Лиса флиртует, потому что лисы могут себе такое позволить. Нам Гю – нет. – Чего? – бросает он резче, чем хочет. Су Бон улыбается, подходя ближе. – Ты же знаешь. Голос тёплый. Голос слишком близко. До Ён смеется. Она растягивается, разваливается на полу у его ног, бьет хвостом в удовольствии, жмурится. Нам Гю чувствует это. И ненавидит. Лиса флиртует, потому что может. Потому что ей всё равно, как это выглядит. Потому что она позволяет себе то, чего он себе не может. – Оставь меня в покое. Су Бон не двигается. Су Хо лезет ему за шиворот, острыми коготками оставляя зацепки на одежде. Глаза чуть прищурены. Он не говорит ничего, но в этом молчании – понимание, от которого хочется содрать с себя кожу. Су Бон. Это все чертов Су Бон. Он не прячет своего чертова хорька, что все время с ленивой наглостью сидит на чужих плечах, карабкается по рукам, подбегает к другим деймонам и скачет вокруг. Не стыдится того, что это он, а не она. Су Бон играет с ним, улыбается ему, позволяет ему говорить за себя. В его жестах нет ни доли напряжения, нет скованности, нет желания спрятаться. Су Бон – это Су Хо. И это так просто. Так естественно. Он не прячет деймона. Не сжимается, не морщится, не шипит от злости, когда кто-то слишком пристально смотрит. Не пинает исподтишка, надеясь, что в этот раз будет не так больно. Не пытается сделать вид, что его нет. Как он так может? Нам Гю смотрит – и его выворачивает. До Ён прижимается к его ноге, тихо скулит, нервно дергая хвостом из стороны в сторону. Она – это он. И она завидует. Она смотрит на Су Хо – маленького, упрямого, тёплого, который даже не думает прятаться, – и замирает в желании. Они хотели бы так же. Потому что это то, чего у них никогда не будет. Потому что До Ён – это он. До Ён – это лёгкий смешок, это гибкость, это слишком плавные движения, это то, что он прячет, стискивает в кулаках, давит в себе, стирает с кожи до боли. Су Хо подбегает привычно, крутится вокруг, скачет вокруг Нам Гю кругами, фыркает смешно, пока Су Бон следит за ними со скрещенными на груди руками. – Опять кроет? – спрашивает он Нам Гю. Подходит ближе. Подходит и касается До Ён. Так же, как всегда касается Су Хо. Он никогда не задумывается, что может быть иначе. Что можно стесняться, отталкивать, прятаться от того, что и так всегда с тобой. Су Хо – это он, такой, какой он есть: порывистый, быстрый, громкий, иногда слишком навязчивый, иногда слишком упрямый, но ему не надо быть другим. Так почему Нам Гю не может принять До Ён? Он знает, что нельзя. Знает, что это неправильно, что никто так не делает, но.. лиса дрожит. Она напряженная, будто готовая броситься прочь, но не уходит. Уши прижаты, хвост чуть дергается, дыхание частое. Нам Гю, напротив, сидит рядом, слишком тихий. Не смотрит, но Су Бон видит, как он сцепил пальцы, как сжимает колени, как напряжены плечи. Су Бон на пробу ведет ладонью по хребту лисы – медленно, осторожно. До Ён вздрагивает, но не отстраняется. Нам Гю шумно выдыхает сквозь зубы. – Прекрати, – голос глухой. Су Бон не убирает руку. – Почему? Лиса под пальцами замирает, как будто ловит смысл слов. – Нельзя, – чуть слышно. – Можно, – так же мягко отвечает Су Бон. Нам Гю вздрагивает, но не шевелится. Он знает, почему нельзя. Потому что это слишком личное, потому что никто не касается чужого деймона, потому что это нарушает что-то сокровенное, окропленное стыдом и страхом. Но Су Бон касается. Потому что он любит. Любит все части его души. Даже жеманные. Даже трусливые. Нам Гю дышит тяжело. Лиса прижимается к его ноге, но не уходит из-под ладони Су Бона. Тишина тянется между ними. Нам Гю срывается первым. – Прекрати, –голос у него сдавленный, будто на горло давит петля. Су Бон не убирает руку. – Что, нравится? Нам Гю смотрит прямо перед собой. Су Хо лезет ему под руку, и Нам Гю позволяет себе провести ладонью вдоль мягких боков.