This Place Is Death

На краю неба было также светло и непогоже, как это было на краюхе хлеба; тихо и неприхотливо зудела благодетель, столь молчаливая в непоседливых проявлениях своего большого ума, и столь тягомотная, жирная в массе своего тела. Казалось, будто бы благодетель была бесконечна. Будто бы ей не было конца, такой она была долгой, что думалось, словно великое сознание пыталось объяснить самого себя, постоянно запутываясь в своем этом рассказе, закольцовывая призрачное тело в полусферы, которые, однако, ничего общего со сферами не имели ни по форме, ни по функциональной своей составляющей. С тех пор, как длань господня отошла в объятие яркой, убийственной посюсторонности, весь мир погрузился в молчаливую, монохромную пустоту. Реальность была похожа на зеркало: фигуры отталкивались от нее в танцующей мудре, чтобы затем вернуться на поверхность стекловидной долины в новой форме. Как козочки. Нет, как барашки. Совсем как барашки. Тем временем, Гатс, унесенный на белые луга бескрайних лесов, находился в задумчивости. Он не любил думать слишком много, потому что когда он долго думал, то постоянно возвращался в нулевую точку бездумности, с которой он начинал думать: и так было неприятно это ощущение пустоты, что Гатс не хотел думать лишние разы. И если он думал, то никогда не мог понять того, о чем он думал, ведь он не мог подобрать слов, которые сумели бы описать размах его мысли. Только меч мог обуздать широкий и крепкий взмах слова его. Голова Гатса была пуста. В общем-то, с тех пор, как длань господня прекратила существование, Гатс перестал думать. Руки меча не держали. Меч рук не держался. Вокруг белым бело…Но Большая кивсяка стояла над ним, подрагивая широкой грудиною, так, будто бы она действительно дышала в эту секунду, так, как будто бы у нее были легкие…И нос был, и ноздри были, всё было, что могло бы обличить в ней существо родственное, дружеское, по той лишь причине, что оно так крепко сблизилось с организмом человеческого развития. Гатс смотрел в глаза кивсяки. Кивсяка была черная промозгло, до глубины матового дыхания была черным-черна, как будто бы испачканная в собственной черноте, и преисполненная цветом грязи, она чернела. Гатс видел Кивсяку в первый раз, но он сразу понял одно только: Длань Господня не должна была умирать.