Рассвет

Сережа гладит Мишу по волосам, перебирая одну прядку за другой. Солнце пробивается в оконце, желтое-желтое, и волосы мишкины светятся, отливают липовым медом. Утренняя прохлада заставляла прижаться ближе, и Миша, зарывшись носом в сережину шею, щекотно сопел, пока Муравьев игрался с его волосами и держал за руку. Они не спали всю ночь, а теперь говорили. Сережин голос успокаивал, почти баюкал, но спать все равно не хотелось. — А какой у нас будет дом? — Миша тоже начинает играться с пальцами любимого. — Большой? Очень большой, красивый, знатный, в самом сердце Петербурга, хочешь? — Сережа целует в макушку. — Да, и у нас там будут картины. Всяческих соберем, будет у нас коллекция! — Бестужев щекочет усами по голой шее, пока говорит, все еще уткнувшись в Муравьева. — Да. Будешь им рамы выбирать — это ты у нас мастак, — Сережа улыбается, представляя, каким красивым будет их дом. Миша мечтательно ахает и сплетается пальцами с Муравьевым, отчаянно нуждаясь в тепле его касаний — будто не провел всю ночь с ним в обнимку. Сережа — спокойный и надежный, закрытый для других и вывернутый наружу для своих, и тем более вывернутый для Миши. Рюмин, кажется, видел его вообще всяким, в любых обстоятельствах, и каким бы безумием ни был одержим вихрь событий, они, проклятые на жизнь посреди смерча, находили отраду друг в друге. Стоило заглянуть друг другу в глаза, как тревога отступала, а сердце колотило с любовью, а не с волнением. Вот и теперь они посмотрят друг на друга, поцелуются в губы коротко, а потом снова прильнут друг к другу макушками и замурчат, глазея на танец оседающих пылинок в солнечном луче. — А заведем борзых, Сереж? — Миша усмехается и снова мажет усами по острой ключице, с которой слезла рубаха, — Заведем? — Всех куплю, каких пожелаешь, Миш, — Сережа улыбается, представляя, как Рюмин мелко перебирает ножками, пока борзые тащат его вперед по полю, струнами натягивая поводки. — Паша бы стал с ними играться? — А то ты Пестеля не знаешь? Он у нас аристократ до первой рюмки, а потом и закусить не успеет, как будет с борзыми нашими в догонялки бегать. У Миши в голове этот образ собирается яркой мозаикой и он хохочет. Муравьев плавится под этим смехом — он все бы отдал, чтобы всю жизнь его слушать. — Все наши друзья будут к нам приходить, смотреть на наши картины и играться с нашими щенками, — Рюмин подытоживает. — Да. Хотя бы так общества наши придут к единогласию. — Оно того стоит, — Миша горько дергает уголком губ и поднимает глаза на Сережу. Луч солнца режет ему вдоль скулы, делая невыносимо красивое лицо еще более обворожительным. — Будем устраивать балы? — Теперь Бестужев играется с вороной макушкой любимого, перекидывая строптивую челку влево-вправо. — Спрашиваешь! — Муравьев улыбается то ли от мишиной красоты, то ли от игры с его волосами, и ослепительность его сносит Рюмину крышу, — Будем. — А ты станешь носить мундир? Обожаю тебя в мундире, mon cher, — Миша кладет руку на щеку, выпустившую пробивающуюся со вчерашнего вечера щетину. — Конечно стану, — Сережа ловит мишину ладонь поцелуем и прижимает ее к себе сильнее, снова сплетая пальцы, — Ради тебя одного. — Прямо ради меня? — Ради тебя — все, — Сережа упирается в мишин лоб своим, стараясь сдержать слезы. — И я для тебя — все, — Миша обнимает за шею и тоже вдруг хочет расплакаться. — Мы будем счастливы в нашем доме, — Муравьев чуть тянется вперед, чтобы поцеловать. Рюмин соглашается уже в поцелуй, пока любимые руки вплетаются в волосы и обвивают объятиями, а губы, всегда одинаково сладкие и жаркие, накрывают его, всегда пересушенные, но для Сережи — самые нежные на всем белом свете. Они целуются, трутся щеками, как коты, и снова целуются, водя пальцами то по шее, то по плечам, то по затылку. Поцелуи эти быстро вбирают в себя соль слез, горячих и жгучих, но не прекращаются, а напротив: с каждым приближающимся шагом за дверью оба впиваются друг в друга все жаднее и сильнее, кусая и сжимая, чтобы наверняка, капитально, понятно — навсегда. Дверь открывается в такт тому, как они друг от друга отлипают. Свет бьет в глаза, и лежащие на соломе зацелованные никак не хотят оправдываться, а только старательно скрывают слезы. Не звучит ни слова, но оба переглядываются и кивают — час настал, конвоир пришел за ними. Переночевать в одной камере было их последним желанием перед виселицей.