Заветное

Как-то всё сложнее становится с каждым днём жить, осознавая что то, что произошло какое-то время назад, все сильнее продавливает в тебе свой отпечаток пальца не давая выдохнуть и проминая грудную клетку собой, безболезненно но удавливая, душа всепоглощающим стыдом. Один розововолосый (или, может быть, малинововолосый? Хотя, цвет был больше похож на странный сок волчьих крюков, такой же серо-ало-малиновый, странный, смешанный, грязноватый в своей серости) кадр в какой-то момент своего типичного поведения нетипичной монашки не рассчитал траектории движения собственной головы. Стоял солнечный день. Даже слишком солнечный, было невероятно жарко — в храме после службы тоже стало видимо до ужаса душно и только в тени можно было отыскать какое-никакое, но спасение. Конечно, Барбара об этом знала, ровно как и о том, что Розария не присутствовала на службе. Все изнывали от жары, а, совершенно не горевшая желанием в принципе существовать в помещении полном людей и петь песенки, Розария в итоге благоразумно решила свалить со службы от слова «совсем». Действительно, зачем стоять в душном помещении с кучкой людей — что были ей, так сказать, малоинтересны — если можно стоять в тени неподалеку от храма и выдыхать серый, мутный дым? — Сестра Розария! Этот голос Розария, конечно, из тысячи узнает — узнает, повернется, посмотрит, прищурившись на светлую головушку. Но сейчас, конечно, нет, сейчас не повернется — притворится что не слышит, прикроет глаза, повернувшись куда-то в сторону стен города, куда-то далеко-далеко в небеса глядя, снова втягивая горелый запах ртом, затем снова выдыхая эту грязь, но не выдыхая собственную, въевшуюся с детства. — Сестра Розария! — слышится знакомый голос ближе. Хоть что-то в этой жизни способно вообще излечить ее? Заклинания Барбары, мягкая вода, нежно обхватывающая руки и ноги, ободом влачась вокруг тела мелодичным перезвоном нараспев пролетая музыкой в уши и сквозь них в никуда, восстанавливающая, лечащая, зализывающая ожоги, ссадины, занозы, царапины и ножевые ранения, могут излечить многое. Но, к сожалению, вряд ли найдется что-то, что сможет заставить ее забыть об этой боли, которая сейчас усохла, заржавела, но тупо болит, ноет, пульсацией, изнутри. Ах если бы что-то…что-то смогло. Наверное, наверное это самое что ни на есть заветное, что есть у Розарии. Или, может быть, нет? Милая девушка, маленькая певица, светлый добрый пастор — на самом деле, Барбару нельзя было не полюбить. И, конечно, самой Барбаре это тоже могло доставлять проблемы — в виде каких-то усердных фанатов или, упаси Бартбрстас (или как его там, боже), Альберта, Розария считала что куда больше проблем милашка Пегг доставляет именно ей. Потому что стать рассеяннее себе Розария позволить не могла. А получалось так, что её мягкий голосок напрочь вымывал из головы любые запреты и приказы к самой себе. Чем дальше в лес, тем больше дров. Тем слаще ягоды, тем краше цветы. Тем опаснее монстры, тем страшнее дебри. В какие дебри забралась нелюдимая девушка — она и сама уже мало понимала. А карты, у нее, конечно, не было. И самое страшное, сестра явно не хотела, но совершенно случайно совершила страшное преступление: заставила упасть светлого милого одуванчика куда-то вниз, в пропасть этих самых дебрей. Теперь одна вступила на лесную тропу, а вторая озиралась озадаченно, не понимая, куда же она умудрилась попасть, лёжа на белоснежных цветах. И совершенно не видя Розарию. Как и Розария совершенно не видела ее. Сигарета отнимается от губ и сестра наконец поворачивается, резко, неожиданно, рассчитывая снова всмотреться в голубые глаза и про себя поулыбаться надутым щечкам. Сестра поворачивается — и роняет сигарету из пальцев, вздрогнув от неожиданности. Барбара, вероятно, тоже икнула, дернувшись, но Роза вообще не уверена в этом, ровно как и во всем происходящем. — Сестра Розамн-! Губы Розарии холодные и пахнут вином и дымом, серым, прозрачным, тяжелым. Продлившееся жалкое мгновение ощущение остаётся на собственных губах десятипудовой гирей и маленькая ладошка прилетает к собственному рту. Голубые глаза смотрят, широко распахнутые, на обомлевшую монахиню, лицо которой напрочь в момент потеряло всю свою напускную заинтересованность в данной ситуации и приобрело крайне вытянутый характер. Губы Барбары мягкие, тёплые и пахнут чем-то неопределенным, нежным, сладковатым, но не приторным. Неловкий, смазанный отпечаток остается на холоде чужого лица фантомным, призрачным но теплым до жара касанием. Розария не двигается. Но, видимо, чем дольше длится пауза, тем ошарашенней становится ее лицо. Холодные губы, горько пахущие дымом, вытянулись в нитку — пастор же неуклюже попыталась отойти, отскочить, но запнулась о собственные ноги и осела на асфальт. — Барб… А, черт. Осторожней. Расшибешься. Холодные руки протягиваются к ошеломлённому пастору — сестра вернула себе самообладание очень быстро и она предпочла бы забыть произошедшее тоже как можно быстрее. И она бы забыла, не рвани, споткнувшись, блондинка куда-то в сторону церкви, видимо совершенно забыв, что хотела сказать. В ушах колокольным звоном набата остались звуки топающих каблучков убегающего Пастора. Розария — сама не поняв от чего — вдруг почувствовала себя максимально неуютно, будто бы облила важную личность чем-то явно несмываемым. Хотя, наверное, на пресловутых «важных личностей» ей было бы все равно. Впрочем… …Случайности случаются, ведь так? Пальцы касаются тонких губ. И они лишь случайны. — О ч.бо…агрх. — застряв между «о чёрт» и «о боги» лицо Розарии с рыком оказывается в ладони. Кажется, с лесной тропы монахиня уйдет не скоро. Точнее, совсем не уйдет. *** — О Архонты! Какой кошмар! Причитания Барбары раздражали до дергающегося глаза — но в данный момент помимо раздражения Розария ощущала желание ухмыльнуться такому поведению светлой головушки. Раны — по мнению Розы — были не смертельны, хоть и ужасно неприятны: руки-ноги не оторвали, голову, вроде как, тоже. Конечно, целителю совершенно так не казалось — пробитый бок перепортил очень большое количество бинтов, и голубоглазая на достаточно серьезных основаниях в виде опухлостей смела предположить перелом ведущей боевой руки. То, как причитала Барбара, всплескивая руками и раскидывая в разные стороны капли элементальной воды — монахиня поморщилась, когда ей прилетело в лицо брызгами — выглядело крайне мило. Перерывы с шепотков, из которых Розария прекрасно слышала каждое слово, но не понимала почти ни одного, на охи да ахи смотрелись весьма комично и в какой-то момент Розария всё же не выдержала. — In nomine Dei Ventorum per voluntatem…Что такое? — растерянно захлопала глазами Пегг, складывая ладошки вместе и рассеивая гидро-капельки начавшего снова формироваться заклинания. Голубые глаза с искренним недоумением уставились на хрипящую Розарию: смеха — нормального — не получилось, получились хрипы, кашли и насмешливые выдохи, но по лицу монахини сказать что та умирает было невозможно. Разве что, со смеху. Потому что кашляя, ладонью своей она прикрывала рот лишь бы не загоготать в голос. Она бы, может, так и сделала — то есть, загоготала, — но очень уж не хотелось тревожить уже вполовину заживленное ранение и рушить работу пастора. Отсмеявшись — насколько это было вообще возможно — Розария наконец утихомирилась и снова улеглась обратно на койку ровно, а не в позу скрюченной креветки. Молчание продлилось три секунды — эти секунды для обеих ощутились часами и заставили одну заподозрить, что что-то явно не так, а вторую вскипеть до покрасневшего личика. — Если тебе не нра-а-а-авится как я читаю заклина-а-а-ания… То читай са! ма! Бац! Роза ожидала чего угодно, но не подушкой по голове. Следом прилетело фонтанчиком брызг элементальной воды и монахиня несдержанно вскочила, тревожа бок. — Эй! — хриплый вопль — обиженный, рассерженный — раздался раза в три громче, чем ожидалось. Но не успела сестра и рта раскрыть как в нее снова прилетела подушка. Розария пошатнулась, теряя равновесие и снова валясь на койку. Барбара — растрепанная и красная от злости — сжимала ладошки в кулачки больше полутора секунд и это было её рекордом злости, потому что в следующий миг она развернулась, хмыкнув и встала к монахине спиной. Роза только глазами хлопнула. — …И…что это было? Тишина продолжалась — Барбара продолжила стоять статуей непоколебимой, пялясь в стенку, покуда не почувствовала каким-то девятым-двадцатым-двенадцатым чувством щекотание по спине, оборачиваясь и тут же чуть не врезаясь в приблизившуюся к ней сестру. Молчание так сильно затягивается, что Барбаре кажется, словно сам Электро Архонт наслал сюда грозы, накалить воздух и взвести атмосферу. Розарии же кажется, что Барбара выглядит очень нелепо, когда злится. И очень мило. Бац! — Ак! — Получив по голове подушкой, светловолосая девчушка на мгновение теряет равновесие, отступая назад. Спохватившись, Пегг вскрикивает обиженно — но уже не настолько расстроенно, скорее весело или, правильнее сказать, позитивно — да опускается, ныряя Розарии под руку, чтобы ухватить уроненную ранее на пол пухлый предмет постельных принадлежностей, и снова запустить им в копейщицу. И начинается какой-то абсолютный кошмар. Лазарет, спокойный, светло-стерильный, в какой-то мере даже уютный, превращается в чертово поле боя — подушки летающие с завидной периодичностью, с переменным успехом достигают своих целей, выбивая вопли да смешки или же снося с пути аккуратно сложенные на столиках вещи. Розария определенно проигрывала — сначала случайно, стараясь не тревожить рану, затем — почти специально, разглядывая внезапное счастье в небесных глазах. «В последнее время ты так устаешь.» Разыгравшаяся, красная, почему-то до смешного сильно развеселившаяся, пастор вдруг выскакивает из-за противоположной настрадавшейся койки и со вскриком «Aspersio fluminis: sanatio!!!» обливает сестру сияющей, элементальной водой. Осознав, что заклинание, подверженное эмоциям, имеет слишком агрессивное течение, юный маг с визгом вздрагивает, налегая на собственные ручонки, чтобы направить мощную светлую струю прозрачной воды в пол, поскальзывается и летит на кровать, больно ударившись коленкой в процессе и скрючившись в рогалик, ойкая на манер напуганного цыпленка. А вот Розария, с воплем прокатившись пяткой по луже, да еще и неудачно вытянувшись, всё же тревожа пробитый бок (успевший подзатянуться из-за мощного заклятия, случайно наложенного разыгравшейся светлоголовой монашкой), с ужасом осознает что в попытках удержать равновесие благополучно заваливается прямо на худенькую девушку, придавливая оную своим весом, в довершение всего снова чуть не влетая кривым касанием губ в ее собственные, в последний момент меняя траекторию головы и гулко ударяясь лбом о спинку кровати. — Блять-… — шипит сестра, приподнимаясь на руках, чтобы дать наконец бедолаге дышать нормально, и трет лоб, неосознанно продолжая нависать над маленьким айдолом, которая в состоянии легкого ахуя шока пытается стать хамелеоном, если судить по количеству быстрых смен цвета лица с красного на бледный. А причина была. Ведь буквально секундами пятью ранее в светлое помещение дверца скрипит резким коротким воплем, в комнату просовывается темная голова с гладкими каштановыми волосами да синими глазами, заикается, открыв рот, но внезапно замолкает, даже не начав, но удивленно выгнув обе брови. — Э-эээ… Виктория… — Наконец совладав с собой, и мысленно обругав себя, что занимается черт-те чем, Пегг порывается подняться: Роза аккуратно переворачивается на бок, выпуская блондинку из клетки собственных рук и усаживаясь прямо на полу. — Что-то хотела? Взъерошенный пастор, возвышающийся над ней лохматый полузалатанный воин (плевать, что этот самый воин является сестрой церкви), да бардак, наведенный взбунтовавшимися девушками создавал…крайне странную картинку. Поморгав несколько раз, Виктория озадаченно протянула громкое «э-э-э…» делая все еще хуже для начавшей медленно сгорать со стыда Пегг, а затем, буркнув смущенно что-то про скорое начало службы, скрылась за дверью вновь, оставляя этих двоих наедине вновь. Рассеянно поставив на прикроватную тумбу с громким, отрезвляющим стуком пустую металлическую вазочку — Барбара заметно вздрогнула, подпрыгивая — Розария с кряхтением поднимается на ноги, отряхиваясь от невидимой пыли. Поднимает подушки, скидывая обе на койку. Пустой медицинский поднос. Барбара вялым движением ладони стирает элементаль с пола, когда как Роза вдруг решает начать непонятную уборку. Но, конечно, уборка была, чтобы забить то количество тишины, которое находилось сейчас здесь, между ними двумя. Это было столь же очевидно, сколь было очевидно то, что судьба-злодейка решила поиздеваться над двумя девушками. И Барбара так хорошо это понимала, что становилось больно и до физического страдания неловко. Возможно, белые цветы это чудесно. Но темнота леса не может быть столь незаметной светлому глазу. — Розария… Молчание. — Р.розари… — Барбара? Я не хотела. Извини, полагаю. Дистанцируется. Ох, ну конечно. — Нет, погоди, я не об э… — А я об этом. Сказала — как отрезала. Пастор вздрагивает, но не находится, что сказать в ответ. Даже когда сестра подходит обратно, чтобы опуститься на кровать и размотать бинты, Барбара молчит, словно бы рыбою стала — а Роза… А Роза, она запуталась. «Это очень странно.» Тонкие, нежные руки вновь ощупывают сероватую кожу — рана никуда не делась, но перестала быть сквозной и даже почти восстановила полученные повреждения. «Как будто бы я совершенно запуталась но там, где это сделать невозможно.» Она ощупывает мягко, нежно, затем чертит непонятные знаки, что-то пришептывая — она так уже делала, тогда, когда горячую, бредящую копейщицу внесли в лазарет, отличаясь пугающим льдом серьезности и спокойствия. «Как будто сижу в клети из трех прутьев, видя только два рядом поставленных.» — Meam praecipio tibi ut vulnera amici mei… Тонкие пальцы швы элементальные рисуют, мягким голосом наговор разливая по ладоням, коже, да внутренним органам. А Розария, вроде бы, даже начинае понимать где свет, проламывая ветви и путающие лианы. — …socii mei sanes, velamine aquae involve, adusta et abrasiones sana, pristinas vires et aegritudines sana. Чтобы найти, наконец, озадаченного голубоглазого птенца на светлом пятне посреди жуткого мрака. Рана заживает — быстро, неприятно. Роза несдержанно шипит, скорее от противного зуда, чем от боли, но смотрит только в серьезные глаза встревоженного пастора. — Я хочу понимать, что ты думаешь о том, что тогда случилось. — Что? Барбара замирает, обрывая заклятие — повреждение почти полностью было залечено, но совершенно полностью снесенная, словно телегой с лошадьми, концентрация пошла коту под хвост и голубые глаза удивленно уставились в серовато-малиновые, острые зрачки. — Я хочу, чтобы ты мне сказала, что ты думаешь о том, что произошло тогда, когда ты меня искала. Молчание тянется липкой резиной, пока сестра не склоняется, касаясь лбом лба и почти агрессивно проговаривая слова: — Я хочу понять, что ты ощутила, когда я тебя случайно поцеловала. И что ощущаешь сейчас. Барбара замерла маленьким птенуом, что был внезапно застигнут полевой жукой бурей, — её ладони, ещё искрящиеся каплями не до конца рапущенной гидро-энергии, задрожали и прижались к груди, словно в попытке успокоить себя. Она отстранилась резко, но не полностью — лоб ее всё ещё ощущал холодное эхо касания Розарии, и это только усилило абсолютную путаницу внутри. — Сестра… Сестра Розария… — прошептала она, да столь нерешительно, что впору было искать возможность приподнять громкость голоса юного пастора втрое. — Когда… когда это… случилось, я… Знаешь, я почувствовала страх. Хотя, нет, не страх, а… что-то теплое, но до ужаса пугающее, как будто вода вдруг вышла из берегов и затопила всё. Как если бы я, читая заклятие, наглоталось ядовитой эссенции чистой энергии. Сладкое? Горькое? Все же, я не знаю. Это было случайно, но… но оно не уходит, крутится в голове, как…наверное да, как заклинание, которое пошло совсем не так, как ожидалось. Я убежала тогда, потому что… потому что не понимала, что это значит. Для меня… для нас? Сбивчиво, сложно. На самом деле, Розария тоже плохо осознавала всю ситуацию. Розария молчала непривычно долго. Даже для неё самой это молчание казалось тяжёлым, вязким, будто кто-то налил в горло жидкий свинец и заставил держать его там. Она смотрела на Барбару сверху вниз — не сверху в смысле превосходства, а просто потому что так сложилось: одна сидит на краю койки, другая сидит рядом, почти перед ней, маленькая, сжатая, с ладонями плотно прижатыми к груди, как будто это могло бы её защитить, возжелай вдруг сестра навредить светловолосому птенчику. Улыбка вдруг тронула тонкие, холодные губы. — Ты сказала «для нас», — внезапно произнесла Розария. Голос вышел ниже обычного, с лёгкой хрипотцой, бархатистый. — Значит, ты уже думаешь о каком-то там «мы». Барбара дёрнулась, точно её ткнули острой иглой в бок. — Я… я не это имела в виду… то есть… — она запнулась, щеки снова пошли пятнами. Острый взгляд смешливо сощурился — последнее прозвучало почти умоляюще. Розария медленно выдохнула через нос. Потом ещё раз. Потом провела ладонью по коротким малиново-серым прядям, откидывая их назад, будто это могло помочь ей привести мысли в порядок, откинуть весь серпантин и разгрести всю кашу в запревших мозгах. — Знаешь, что самое смешное? — она чуть наклонила голову, уголок губ подрагивал в кривой, почти незаметной улыбке. — Я всю жизнь училась не цепляться. Ни за людей, ни за чувства, ни за надежду, что завтра будет хоть немного легче, чем сегодня. Всё, за что цепляешься — оно ведь…потом используется против тебя. Это я усвоила очень рано, очень хорошо и на собственной шкуре. Она сделала паузу, глядя куда-то мимо Барбары — на светлую стену лазарета, на которой уже начинали проступать веселые рыжие полосы вечернего света да мягкие холодноватые лиственные тени кустов и колонн. — А потом в моей гребаной жизни — на «не выражайс-!» копейщица указательным пальцем касается пухлых губ, заставляя пастора заикнуться и замолчать, — …вдруг появляешься ты. Со своими дурацкими песенками, со своими «Сестра Розария!» на всю площадь, со своими огромными глазами, с этим придурком, что к тебе прилип, что банный лист к… Кашель. — И я… — она усмехнулась, но смех вышел до жалкого горьким, — …я начинаю делать ровно то, чего обещала себе никогда не делать. Барбара молчала. Только дышала чуть чаще обычного, медленно расцветая розовыми пятнами розовых красок. Розария же наконец посмотрела прямо на неё. — Тот поцелуй был случайностью. А вот то, что я до сих пор чувствую его на губах, вспоминая раз за разом — уже не случайность. Это перебор. Пауза. — И это…выбор. Мой выбор. Выбор меня, моего подсознания, неосознанный, но все же, мой. Каждый раз, когда я вспоминаю и в итоге сдаюсь, не отгоняя воспоминание — это уже мой выбор. Она вздыхает — роняя тяжелые слова, которые воспринимались ею как сотни ударов одновременно. Она отнюдь не привыкла открывать и отдавать свою душу на растерзание другим. — Поэтому я спрашиваю, а… хочешь ли ты вообще хотя бы попробовать разобраться в этом вместе со мной? Не убегать. Не прятаться за хорами, колоннами и сестрами. Прошла, наверное, целая вечность из четырнадцати ударов сердца. — Я… — голос Барбары заметно дрожал. — Просто не хочу ошибаться. Зная тебя, ты…я… я не хочу случайно навредить. — Но тогда мы хотя бы обе будем знать, что это было. Жизнь — вещь, вызывающая миллиард вопросов и редко дающая ответы на них. Иногда она некрасивая. Иногда делает так больно, что хочется сдохнуть. Не смотри на меня такими глазами, это даже не мат!.. Но она…сейчас она хотя бы настоящая. Она хотя бы не… Молчание отлично умеет заканчивать предложения. Барбара подняла глаза. — Я просто хочу, чтобы все было хорошо. Иногда… Иногда сложно понять, что на самом деле правда, а что нет…даже…своя душа иной раз — потемки. Розария чуть наклонилась и коснулась лбом лба Барбары вновь — уже далеко не напирающе-агрессивно, а, скорее, мягко, даже устало. — Поверь, мне тоже нелегко признавать свои слабости… Я прошла все стадии отрицания, пытаясь хоть как-то вникнуть в то, что произошло со мной конкретно. И если уж это ошибка, то, мы хотя бы будем иметь общий опыт понимания что правда, а что нет. Только не убегай больше, ладно? Девушка смеется, тряся светлыми хвостиками — подумать только! — Я попробую… не убегать. — Этого уже достаточно. Они так и сидели бы, возможно, до утра, наблюдая, как небосвод озаряют яркие белые мухи, но Барбара вдруг шепнула, почти неслышно: — Розария? — М? — …а можно…я…снова тебя поцелую? Розария на мгновение замерла, удивленно застывая статуей. А потом уголки её губ медленно, очень медленно поползли вверх — в настоящую, редкую, чуть кривоватую улыбку, которую почти никто и никогда не видел. Она склоняется к пастору, глядя, прямо в голубые глаза и низким, тихим тоном говорит, что нельзя. Да целует сама. А за окном шёл очень тихий, очень тёплый весенний дождь. Барбара все же пропустила вечернюю службу.