КрОдЁтсЯ

      Когда Рейх потерял носок, то сразу понял — это ОНО.       Потому что, во-первых, он не терял носки. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Он же не сумасшедший. Хотя Союз иногда обзывал его «сплошной обсессией, у которой компульсии в Козероге». Понасмотрится этих своих прогнозов, и Рейха материт этими своими Козерогами. Кто ещё из них обсессия.       Так вот, носки Рейх не терял — они все у него были по цветам и по парам — три пары серых, три пары чёрных, три пары синих. Без дыр. Рейх их сам стирал в тазике и бдительно следил, как они сохнут, потому что с Союзом в доме это лучший вариант. Союз носки терял по два раза на дню и никогда не находил. Сам.       Потерялся один синий носок. Рейх тщательно изучил сушилку для белья и нигде его не обнаружил — ни на, ни под, ни за ни прочие ни. Рейх перевёл взгляд на Союза. Тот спокойно рубился в приставку и виноватым не выглядел. К тому же, когда он брал носки Рейха поносить, терял обычно оба.       А тут.       В общем, Рейх пропажу проигнорировал — мало ли, действительно сам потерял. Бывает. Но не тут то было.       Спустя день исчезла его любимая домашняя футболка. Такая чёрная, с надписью «отвалите». Выражала жизненную позицию Рейха на сто процентов.       Тут-то он и понял — началось.       Союз шароёбится по дому, как чумной. Рейх заметил это за завтраком, уже после таинственной пропажи. Союз прокрался в кухню, посмотрел на Рейха своими светлыми ореховыми глазами, и вместо того, чтобы сесть напротив к тарелке с манкой, поставленной специально для него, Союз открыл холодильник и завис минут на пять.       — А где? — спросил он тоскливо наконец.       — В дверце, — вздохнул Рейх. — Может, сначала кашу поешь?       Но Союз уже стащил шоколадку и ушароёбился с кухни, виляя попой. Рейх проводил попу взглядом и продолжил завтрак. Да, ради этой попы всё стоило терпеть.       Потом исчезла рубашка. Рейх бы и не заметил — он редко носил рубашки — если бы она не исчезла прямо из бельевой корзины. Тщательно сортируя белье на белое, чёрное и цветное, Рейх минут пять стоял у трёх куч и пытался понять, чего же всё-таки не хватает.       А когда понял, тяжело вздохнул. Значит, пиздец всё-таки грядёт и неминуем. Нужно срочно бежать в магазин за мороженкой и рафаэлками, пока не рвануло.       — Ре-ей, — протянули из спальни, и Рейх вздрогнул.       Опоздал. Надо было ещё на этапе носка бежать за мороженкой, за рафаэлками и даже за тортиком — на всякий случай. Союз, когда у него случался этот период, потреблял сладкое просто в промышленных количествах.       — Что, сладкий? — спросил Рейх опасливо, замерев у куч с бельём. Надо было всё перестирать, а то следующую неделю у них не будет на это времени. Проблема в том, что и сейчас Союз вряд ли даст ему это сделать.       — Иди сюда, — протянул Союз просительно, словно вторя мыслям Рейха. Рейх вздохнул.       — Сейчас, сладкий. Я сначала поставлю стирать, — ответил он, быстро запихивая бельё в машинку.       — Ты меня не любишь, — тут же последовал ответ. Рейх вздохнул, быстро заливая гель для стирки в машинку и выставляя нужный режим.       — Конечно, люблю, сладкий, — ответил Рейх, сам себя пытаясь в этом убедить. Получалось с переменным успехом. — И притом очень сильно.       — И почему ты всё ещё не здесь?!       — Уже бегу, — Рейх наконец поставил машинку и быстрыми шагами направился в спальню. Там, на кровати, без покрывала, без одеял и подушек, на голом матрасе лежал, свернувшись клубочком, Союз. Клубочек из него был большой — Союз был выше Рейха на голову и слишком крупный для омеги. Но всё равно этот комочек с прижатыми к груди гладкими коленками и округлой попой был умилителен. У Рейха сердце ёкнуло, когда он увидел ореховые глаза Союза, внимательно смотрящие на Рейха, и скуксившиеся от боли губы. Союз прижимал руки к животу — ему наверняка сейчас было очень нехорошо. Организм готовился к началу течки. Союз рассказывал, что в эти подготовительные дни живот постоянно крутило и резало, ноги дрожали и отекали, но при всём при этом появлялось постоянное желание что-то делать. Именно поэтому Союз по дому так странно шароёбился. «Неужели так быстро? — подумал Рейх в панике. — Бедный мой…»       Он присел на кровать рядом с Союзом, погладил его по плечу. Союз сжался сильнее, его ореховые глаза стали влажными. «О нет, — подумал Рейх. — Только не это». В тот же момент Союз шмыгнул носом.       — Сладкий мой, больно? — тревожно спросил Рейх, наклоняясь. Союз скуксился. Вот никогда он себя, кроме как в эти дни, так не вёл — всегда был серьезен, никогда Рейху истерик не устраивал, и пусть и был в быту немного безалаберен, старался Рейху помогать вести хозяйство. И даже на серьёзной работе работал — был начальником отдела по продажам в рекламном агентстве. Собственно, именно поэтому Рейх его и выбрал — Союз был максимально не похож на других омег, что фигурой, что поведением, что отношением к жизни.       И только в такие моменты Рейх вспоминал, что его партнёр, всё-таки, омега. И потому, что такие моменты были редки, Рейх чувствовал сильную, непередаваемо трепетную нежность. Но и побаивался Союза. Потому что если остальные омеги в этот период становились лишь чуть капризнее, Союз превращался в дьявола.       — Больно, — ответил Союз, и губы его задрожали. У Рейха в груди ёкнуло.       — Давай я помассирую твои ножки? — предложил он осторожно. — И спинку.       — Ты меня не любишь, — и Союз заплакал. Рейх впал в ступор. Этот ступор у него бывал каждый раз, когда Союз — сильнейший из омег, волевой и просто серьезный, вот так плакал, словно был семилетним ребёнком, без какой-либо причины.       — Люблю, конечно, люблю, — Рейх наклонился к нему, заправил золотую кудрявую прядь, выбившуюся из косы, за ухо, осторожно поцеловал в лоб. Союз шмыгал и всхлипывал, всё ещё находясь в состоянии «комочка». — Больно, сладкий? Давай помассирую. Может, помочь тебе принять тёплую ванну? Принести молока с мёдом? Или?..       — Помассируй, — Союз прекратил реветь так же резко, как и начал. — Мне холодно.       — Куда ты дел все одеяла? — вздохнул Рейх. Союз промолчал, кося глазами, словно нашкодивший щенок. Рейх вздохнул ещё раз. — Если я заправлю другое бельё, ты снова утащишь?       — Угум, — Союз невинно хлопнул глазами.       — Ясно. Сейчас принесу тебе свитер и носочки, а потом помассирую ноги. Хорошо?       Союз быстро и без пререканий закивал. Явно задумал какую-то пакость, так что Рейх напрягся, отходя за тёплой одеждой к их шкафу в спальне. Шкаф был большой — внутри него, при желании, могло поместиться несколько человек — между полок там был небольшой закуток, над которым висели вешалки.       Рейх открыл шкаф. Потом закрыл. Потом открыл снова.       На полу шкафа всё было устлано одеялами и подушками, а в центре всего этого великолепия, словно жертва на алтаре, лежал Рейхов носок.       — Сладкий, может, в другом месте загнездуешься? — спросил Рейх, заранее зная, что это бесполезно. Если Союз выбрал место, течку они проведут там. Видимо, омежьей натуре показалось, что в кровати гнездиться слишком холодно. Честно, так было почти каждую течку, Рейх уже и не надеялся на нормальное место для гнездования, но шкаф, это, пожалуй, слишком.       — Не хочу, — жалобно протянул Союз. Рейх взял с полки свитер и тёплые носки, закрыл «алтарь» и вернулся к Союзу, тут же закатывая своё чудо в тёплую одежду.       — Мы же там задохнёмся, сладкий мой, — сказал Рейх, когда Союз спрятался в его объятиях утыкаясь носом в шею. Вообще, он был страшно красивый даже сейчас — с опухшим немного лицом и покрасневшими глазами. Рейх не переставал удивляться, как ему повезло, и только в такие моменты, как теперь, осознавал, что за всё надо платить.       — Я там дырочки просверлил с другой стороны, — поделился Союз. Рейх моргнул. Мать-перемать, Союз продырявил их шкаф. Вот это фокусы.       — Сладкий, когда ты успел? — вздохнул Рейх. А Союз глазками невинно — хлоп-хлоп. Иногда Рейху казалось, что Союз специально выбирает такие места для гнездования, просто чтобы Рейху жизнь мёдом не казалась. И ведь достал же где-то дрель, просверлил, явно пытаясь думать логически. — Ладно, не важно. Ложись на животик, я помассирую твои ножки. Сильно болит?       — Да, — Союз хныкнул и послушно лёг на живот. — Очень больно.       — Сладкий мой, потерпи, скоро всё пройдёт, — Рейх уставился глазами на красивую попу Союза, запакованную в короткие домашние шорты, и облизнулся. Всё-таки, просто за возможность без перерывов засаживать в эту попу неделю подряд, стоило терпеть. Рейх навис над Союзом и положил ладони прямо на мягкие полушария, осторожно надавливая. Конечно, сейчас он ничего не сделает — перед течкой трахаться было нежелательно и, к тому же, неприятно для омеги, но вот чуть-чуть возбудить Союза Рейх не откажется.       Он мнёт заветные половинки и разводит их в разные стороны, потом спускается массирующими движениями вниз по бёдрам, и Союз под ним томно, сладко вздыхает. Рейх не в первый раз делает своему омеге массаж ног. Союз это очень любит, а главное, ему это хоть немного, но помогает.       Рейх спускается ладонями к икрам, нежно гладит их, разминает каждую по отдельности и, не удержавшись, целует. Ножки у Союза, всё же, замечательные. Со всеми нужными выпуклостями, но без излишков.       Потом Рейх поднимается выше и начинает разминать спину. Спина в преддверии течки у омег сильно тянет, и пусть Союз на это почти никогда не жалуется, Рейх знает, что это так. Он забирается пальцами под свитер и футболку Союза, мнёт поясницу, поглаживает, массирует. Когда-то давно он брал курсы массажа и рад, что иногда они всё же пригождаются.       После массажа Союз превращается из нервного комочка в нежный, разомлевший. Рейх наваливается на него сверху, чуть прижимая, и распускает феромон, давая почувствовать — «альфа здесь, рядом, поддерживает тебя». Союзу явно лучше — он почти успокаивается и даже переплетает пальцы своей руки с пальцами Рейха.       — Спасибо, — бормочет он.       — Не за что, сладкий, — Рейх аккуратно целует его в загривок. Делать резких движений рядом с Союзом в такой период нельзя, а вот нежности очень помогают.       — А ты ещё не всё постирал, — бормочет Союз полувопросительно.       — Сладкий, если ты хочешь что-то взять для гнезда, бери сразу сколько тебе нужно, чтобы я успел всё постирать, — вздыхает Рейх.       — Я не знаю, сколько нужно, — всхлипывает Союз. И снова в слёзы. Рейх так двинется головой.       — Хорошо, давай я постираю чёрное, а цветное оставлю тебе? Там много, — Рейх гладит его по лопатке, всё ещё лёжа сверху. — Идёт?       — А если не хватит? — жалобно спрашивает Союз.       — Конечно, хватит, — Рейх выпустил столько успокаивающего феромона, сколько смог. Союз рвано вздохнул и перестал плакать. Рейх облегченно перевёл дух.       — Ладно, — отвечает Союз чуть погодя. — Можно, я посмотрю сейчас?       — Конечно, — Рейх скатывается с него. Союз поднимается и прыгающей-вихляющей (шароёбищейся) походкой направляется в ванную, к бельевым кучам. Рейх подходит к шкафу и первым делом возвращает себе носок, потому что вот по-любому потеряется. Но оставляет свою рубашку, припрятанную Союзом под одной из подушек. Рубашка помятая, на ней подозрительные белые следы, и Рейху кажется невероятно милым, что Союз попытался спрятать эту улику. Рейх на секунду задумался, закусив губу, о том, как его омега тёрся об эту рубашку, мечтая о своём альфе и удовлетворяя себя. Картинка представлялась вкусной. Рейх бы посмотрел. Будь он чуть более помешанным на Союзе, поставил бы камеры в каждом потайном углу дома и без перерыва любовался бы Союзом, который в моменты приближения течки шухирится по углам, ворует одежду Рейха, заворачивается в неё и пихает в себя пальцы. В штанах потяжелело. Рейх поправил стояк, закрыл шкаф и направился в ванную, по пути столкнувшись с Союзом, куча вещей на руках которого закрывала его голову.       — Сладкий, ну куда тебе столько? — со вздохом спросил Рейх. — Мы же не поместимся.       — Я всё рассчитал, — пробурчал Союз из-за кучи. — Отойди.       — Дай сюда, — Рейх отнял у сопротивляющегося Союза половину кучи и сам понёс в сторону шкафа. — Если в какой-то момент во время секса ты уткнёшься лицом в трусы, сам виноват…       — Угум, — обрадовался Союз. Он забрался в свой домик в шкафу и начал кропотливо распределять одежду по всем щелям. Рейх смотрел на это с умилением, пока Союз не захлопнул перед ним дверцу шкафа со словами: «Не мешай». Рейх пожал плечами и пошёл стирать оставшееся бельё.       Как оказалось, стирать было нечего. Союз всё утащил. «Ну, — философски подумал Рейх. — Хоть одну партию стирать поставил, и на том спасибо». Он отнёс свой носок в другой шкаф и принялся маяться в ожидании. В этот раз гормоны Союза шалили даже сильнее, чем обычно, и это пугало. Всё ли в порядке? Может, Союзу стоит сходить на обследование? Рейх уже облазил все научные и не очень сайты о том, нормально ли, что поведение омеги в период течки так радикально меняется. Везде писали, что да, но Рейх всё равно нервничал. А нервничать ему не стоило — вслед за ним начнёт нервничать Союз, и ничем хорошим это не закончится.       Так что Рейх силой воли себя успокоил и пошёл заваривать ромашковый чай. Союзу это было полезно — течка начнётся сегодня-завтра, а ромашковый чай расслабит его мышцы, успокоит чумную головушку, и вообще. Рейх, когда попу Союза только что разминал, прекрасно почувствовал, какой Союз мокрый от пота и своих выделений, так что хотел уже — ну.       Но лучше бы не ну. Лучше бы течка началась завтра, а не сегодня, даже если Рейху придётся в одиночестве спать на голом матрасе, потому что это будет означать, что цикл у Союза не сбит, и течка пройдёт спокойно.       Хотя где текущий Союз и где спокойно, ну в самом деле.       Рейх поставил чайник на плиту и заметил в его металлической поверхности, как на кухню кто-то тихо крадётся. Кто-то, кому в преддверии течки сносит башню.       — Посуду не трогать, — строго сказал Рейх, и Союз замер, опечалившись.       — Даже одну чашечку?       — Даже одну чашечку, — Рейх прищурился и продолжил уже более мягко: — Милый, всё и так будет нормально, правда…       — Я не хочу нормально! Я хочу хорошо! — взвизгнул Союз так, что Рейх на секунду оглох. Он не знал, что Союз умеет издавать такой ультразвук. — А ты!..       — Сладкий, разве в прошлый раз не было хорошо? — Рейх осторожно приблизился к нему, как к дикой кобре — без резких движений — и приобнял за талию. У Союза опять были глаза на мокром месте.       Дело в том, что Союз однажды прочитал на каком-то сайте, что для того, чтобы течка прошла плодотворно, надо перебить всю посуду в доме. Без течки Союз понимал, что это откровенный бред и настоятельно просил Рейха себя сдерживать, но от гормонов Союз словно становился другим человеком. И хотел бить посуду, да. Иногда Рейху казалось, что и причин для этого не нужно было.       — Просто, — Союз всхлипнул, утыкаясь носом Рейху в шею, — это уже третья течка, а я ещё не. Н-не…       — Это нормально, Союз, — Рейх погладил Союза по голове. Его волосы были заплетены в два тугих колоска, и они так безумно Союзу шли, что Рейх не мог им не любоваться даже сейчас. — Разбитые чашки уж точно ничем не помогут, зато ты можешь пораниться, перенервничать, и ничего точно не получится.       — Ладно, — буркнул Союз и вдруг потёрся о бедро Рейха, положив его руку себе на задницу. — Может, прямо сейчас?       — Ещё рано, — нахмурился Рейх, тем не менее, сжимая в руке мягкую половинку. Союз начал потираться старательнее. — Потерпи хотя бы до вечера, ладно? Я пока схожу куплю тебе мороженку.       — Ну и ладно, — Союз оттолкнул его от себя и скрылся из кухни. Хлопнула дверца шкафа. Рейх глубоко вздохнул, поправил стояк и пошёл одеваться. Надо было успеть сходить в магазин.       

*

      Рейх купил столько сладкого, сколько смог унести, и надеялся только, что этого хватит, чтобы задобрить Союза, которого он оставил дома на несколько часов. Просто чтобы не сорваться раньше положенного — Союз умел соблазнять и умел добиваться своего. А во время течки он становился просто невыносим.       Рейх выдохнул и принялся отпирать дверь, держа в другой руке два пакета со сладостями.       Когда он заходит в коридор, Союз уже стоит там, скрестив руки. Рейх невольно рассматривает его выразительную грудь, вкусные мышцы плеч и облизывается. Всё-таки, Союз очень красив.       Но от его взгляда у Рейха яйца поджимаются. Потому что Союз яйцерезка.       — Супермаркет у нас в соседнем городе? — спросил Союз, и от его тона у Рейха сердце в пятки ухнуло.       — Сладкий, я просто не хотел…       — Мне плевать, что ты там хотел, — прошипел Союз ему в лицо, дергая за воротник, так что у Рейха пакеты с покупками из рук выпали. — Я уже час как теку. Продукты в холодильник, твой член в наше гнездо. Живо.       И выпустив воротник, Союз скрылся в спальне.       Рейх ещё никогда ничего не делал так быстро. Ему казалось, прошла буквально минута — продукты он закинул в холодильник прямо в пакетах, благо, размер позволял, одежду стаскивал по пути в спальню, а в шкаф нырнул уже абсолютно голый.       И задохнулся.       Союз и правда тёк. Каждый миллиметр их гнезда пропах феромонами, и Рейх заморгал, дезориентированный, пытаясь привыкнуть к такой концентрации. Член Рейха понял всё раньше — он пульсировал ещё с тех пор, как Рейх вернулся в квартиру, а сейчас и вовсе ныл просто невыносимо.       Между подушек, одеял и одежды лежал абсолютно обнаженный Союз. Он уткнулся носом в Рейхову рубашку и дышал, словно не мог надышаться, хотя там уже сто процентов всё выветрилось. Когда хлопнула дверца шкафа, Союз посмотрел на Рейха из полутьмы. Он хорошо обустроил гнездо — все стены шкафа были обложены чем-то мягким, так что нельзя было пораниться, на полках светились тусклые ночники в форме звёзд, на полках повыше стояли бутылка с водой и печенье. Следующие сутки у них вряд ли будет время выйти из шкафа, так что печенье явно лучше, чем ничего.       Союз лежал, свернувшись калачиком, и сверлил Рейха недобрым взглядом.       — Ну прости меня, прости, — Рейх подобрался к нему и осторожно прикоснулся к бедру. Союз резко и очень злобно пнул его ногой в живот. Рейх охнул и убрал руку. — Ауч… Я просто хотел сдержаться, сладкий. Чтобы тебе не было больно, понимаешь?       — Ты просто сбежал, — прошипел Союз.       — Малыш, ну прекрати, — Рейх навалился на него, не давая себя пинать. — Тише, — они соприкоснулись кожу к коже, и Союз жадно втянул носом запах, пусть и выглядел всё ещё злым. — Сладкий, прости. Ну же. Хочешь, я покажу, как я умею извиняться?       — Я разбил чашку, — внезапно сказал Союз. Рейх нахмурился. — Это всё из-за тебя. Потому что ты меня, — всхлип, — бросил.       — Ты не поранился? — спросил Рейх беспокойно.       — Нет, — всхлипнул Союз.       — Фух, — Рейх наклонился и поцеловал Союза в надутые губы. — Это хорошо, сладкий, — и в щёку, — клянусь, больше не брошу тебя, — и в носик пуговкой, — я купил мороженку, — снова в губы, глубоко и сладко, преодолевая сопротивление. Ещё через секунду Союз ответил, давая Рейху ласкать его нежный язычок. — Так я прощён?       — Почти, — буркнул Союз, уже более благосклонно обнимая Рейха за талию и прижимаясь к нему, потираясь животом о стоящий член.       — Как мне загладить свою вину? — прошептал Рейх, кусая его за ушко и раздвигая коленом чужие ноги. Союз дышал глубоко, прерывисто, его мутный взгляд давал понять, как тяжело ему держаться в сознании. — Может быть, пока ты ещё не полностью готов, я приласкаю тебя язычком?       — Д-да… — протянул Союз, покорно раздвигая ноги. Рейх тонко усмехнулся, наклоняясь и сползая ниже. Ему нравилась эта власть — то, как Союз покорно подчинялся во время течки, кардинально отличалось от того, как Союз любил верховодить в сексе обычно. Не то чтобы последнее Рейха не устраивало. Как раз наоборот. Но это не то, что прекрасное, сладкое подчинение.       Он обхватывает чужие бёдра ладонями, склоняется к разведенным половинкам, одновременно поднимая взгляд на Союза. Глаза Союза — влажные и ореховые — пускают по загривку Рейха горячую волну. Он нежно целует уже мокрую дырочку, дует на неё, и Союз легонько дрожит. Рейх держит его бёдра крепче и жадно приникает к заветному месту губами и языком. Союз стонет низко, томно, пока Рейх скользит языком покругу, целует, иногда приникая губами к яичкам, а потом снова к дырочке. Союз всхлипывает, пытаясь поддаться вперёд, насадиться, но Рейх его удерживает. Он скользит языком внутрь, прямо в заветную глубину, и Союз выгибается, стонет — Рейх видит, как в полутьме открывается в крике его алый влажный рот — и толкается языком глубже, жёстче, пока Союз не вырывается из хватки его рук, не обхватывает стальными бёдрами его шею, и вот тогда Рейх начинает его по-настоящему брать — трахать языком, глубоко и страстно вылизывать, пока чужие бёдра душат его в своей хватке.       Когда Рейх отстраняется, Союз уже ничего не соображает — это видно. Его тело, распластанное в темноте шкафа на подушках и одежде, расслабленно и истекает потом и феромоном.       Рейх не может не любоваться им таким.       — Ре-ей, — стонет Союз. — П-пожалуйста…       — А ты уверен, что уже готов, сладкий? — Рейх склоняется к его лицу, внимательно всматриваясь в влажные ореховые глаза. Зрачки широкие, но ещё недостаточно. Когда течка входит в силу, от радужки остаётся одна тонкая полоска. — Мне кажется, нет.       Союз расстроенно хнычет, цепляясь за плечи Рейха руками и прижимая к себе.       — Пожалуйста, — шепчет он лихорадочно в губы Рейху. — Возьми меня, отымей, пометь, сделай своим… Умоляю…       Рейх тихо рычит, цепляясь руками за покрывало. Гадёныш знает, на что давить. Но рано, ещё слишком рано.       — Потерпи, сладкий, — воркует он. — Потерпи, мой хороший. Если мы начнём раньше, всё опять может не получиться, — он кладёт ладонь Союзу на живот. — Мы же хотим малыша, верно? А для этого надо всё сделать правильно.       Союз замирает под его прикосновением и смотрит на руку на своём животе, словно завороженный.       — Вот так. Ещё минут десять потерпи, и всё будет хорошо, — Рейх успокаивающе кусает его шею. — Вот так, сладкий. Дыши ровно. Ты молодец.       Союз кусает губы, явно пытаясь не тереться о Рейха. Рейх сжимает его руку в своей.       — Ты кого хочешь? — шепчет Союз так тихо, что Рейх едва различает.       — Кого угодно. Только бы от тебя, — с нежностью отвечает Рейх, целуя его в уголок губ. Союз тяжело, с надрывом дышит.       — Кажется, всё, — говорит он спустя три минуты. Рейх встречается с ним взглядом, а в глазах Союза — один зрачок, радужки не видно вовсе. Полная течка. Союз даже не будет ничего помнить — с сожалением понимает Рейх. — Пока…       — Не пока, а до свиданья, любовь моя, — шепчет Рейх, чувствуя, как зрачки вытягиваются в нити. Они погружаются в беспамятство.       Не было ничего. Был только омега — с его золотистой кожей, распахнутыми алыми губами, тёмными глазами. Были только его ноги у Рейха на плечах, быстрые, размашистые движения, потонувший в рыке томный стон, потом крик, жаркая тесная глубина, нежно обнимающая со всех сторон, зубы, впивающиеся в чужую шею, железистый и сладкий вкус крови на языке, тихий шёпот «глубже, сильнее, альфа, я твой, возьми меня, сделай своим, альфа, альфа, а-аль!..»

*

      Когда Рейх очнулся, измотанный, Союз спал у него на плече. Рейх в прострации рассматривал его искусанную шею и грудь, измождённо вздымающуюся, всё такие же алые губы и гладил его по спине. Союз бормотал во сне, утыкаясь лицом Рейху в шею и хмурился.       Через минуту он медленно раскрыл глаза и посмотрел на Рейха. Зрачки были меньше, но течка ещё не до конца прошла. Рейх сжал его бедро, уткнувшись носом в уже распущенные золотые волосы. Он вспомнил внезапно, как брал Союза сзади, держа за эти волосы, заставляя своего омегу задирать голову, и выдохнул. Член снова начал крепнуть. Союз игриво пощекотал его головку кончиком пальца, и Рейх резко поменял их местами, подмяв Союза под себя.       — Мало тебе было? — с угрозой прошептал он, нависнув. Но Союз не боялся. Его губы насмешливо скривились.       — Мне было очень мало, — прошептал он Рейху в ответ. — Это всё, на что ты способен?       А ведь Рейх брал его за прошлую ночь не меньше пяти раз.       — Ты сам виноват, — ответил Рейх, глубоко целуя его в губы и резко раздвигая чужие ноги. Он приставил свой член к уже растраханному проходу и вошёл одним резким, сильным рывком. Союз застонал, потом захныкал, прогибаясь и плавясь в руках Рейха. Наконец-то, как и положено омеге.       Мало ему, видите ли.

*

      Германия крался. Рейх это спиной чувствовал. Он всегда знал, когда кто-то решал прокрасться на кухню, и если Союзу, в силу опыта, иногда удавалось улизнуть, трёхлетний Германия таким преимуществом не обладал.       — Куда, — невопросительно буркнул Рейх, когда маленькая ручка Германии потянулась к вазочке конфет на столе. — Сначала завтрак.       — А мама сказал, что можно без завтрака! — с ошибками, но вполне смело для трёхлетки заявил Германия.       — Ах так! — Рейх обернулся и подхватил Германию на руки. Германия взвизгнул и засмеялся тонким счастливым смехом, который бывает только у детей. — А мы сейчас пойдём к нему и докажем, что завтрак — это обязательно!       — Нет! Ха-ха-ха! Нет! — счастливо взвизгнул Германия. Рейх поцеловал его в черноволосую макушку и понёс, вырывающегося в сторону спальни, где сонно валялся Союз, краем глаза заметив, что с сушилки для белья исчез один носок.       «Ладно, — подумал Рейх. — В конце концов, весна. Да и носок на этот раз не синий… Может, альфа будет?.. Как там Союз говорил… Синий к омеге, серый к бете… Тьфу. Один фиг я без носка».