I'll be there, my love

Полит замер на полпути, позволяя морскому ветру ворошить его волосы, покачиваясь вместе с кораблём на морских волнах, слушая как океан глухо стучит о карму. —У тебя такие красные глаза... Что-то случилось? —Мне не спится. Он сжал кулаки, медленно оглядывая Одиссея, отвернувшегося от него с криком пролетающей в ночной тишине чайки. Правитель вглядывался в звёздные поля, опуская плечи и горбя спину. Его израненные боями руки впивались в деревянный борт, сдирая рыхлые мокрые волокна. Одиссей нервно вздрогнул, когда почувствовал чужие шаги сзади – медленные, осторожные, словно Полит пробирался к раненому животному. Ступни плавно скользили по борту, словно Полит был совсем невесомым, лёгким как перышко скользящее по воздуху в объятиях ветра. Одиссей доверял ему, но сейчас вокруг него словно вырос огромный кокон, окутывающий с ног до головы. Темно-синий гимантий выступал в качестве защитного панциря, прикрывающего дрожь в конечностях правителя. —Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все? Что я тебя выслушаю. – слова Полита льются как мягкая колыбель, желая укачать тревогу мужчины на морских волнах. Полит мог слушать правителя Итаки часами, подперев тёплой ладонью щеку, чтобы устремить свой взгляд прямо в любимое лицо. Одисей обернулся через плечо, обнажая мокрые ресницы, закрывающие веки от прямого контакта с чужими глазами, видящими всё глубже, чем провидцы ходящие по земле. Взгляд Полита мог обнажить душу, выворачивая её наизнанку, вытряхивая из неё все тайны и секреты, запрятанные глубоко внутри. Самое страшное то, что Оди хотелось обнажиться подобным образом перед другом, самостоятельно раскрыв грудную клетку, чтобы тот успокоил горячее сердце, обливающееся кровью. Полит остановился в шаге от правителя Итаки, молчаливо предоставляя возможность своему командиру высказаться самостоятельно. В свете Луны, перекатывающейся в ловких пальцах Нюкты друг Оди выглядел как второе солнце, излучающее тёплые лучи даже в момент, когда холодные небесные тела были рассыпаны осколками по всему кораблю, прячась в отражении узких зрачков. —Мы только начали путь, а у нас уже начались неприятности. И... – Оди делает паузу, пытаясь подавить внутреннюю волну, пытающуюся окатить мужчину с ног до головы. –Мне кажется отправится в путь было ужасной идеей. Припасы заканчиваются, команда голодает, а мы посреди чертового моря и нам даже не на что порыбачить... Руки Полита сомкнулись на чужой талии, пока горячие ладони прижимали правителя Итаки ближе. Нос мужчины уткнулся в оголенную шею, и Полит не смог сдержать улыбку, когда темные завитушки защекотали нос. Его тёплое дыхание заползало под гимантий, спускаясь по складкам в самый низ к пояснице. Табун мурашек прошёлся по спине, оголяя нервные окончания. В такие моменты внутри Одиссея просыпалась жадность до чужой нежности, растущая с каждым ударом сердца о грудную клетку. Правитель становился мягкотелым, тая в руках друга, сжимаясь до размеров вишнёвой косточки, которую Полит умело перекатывал на ладони. —Я устал. – Хрипит мужчина, чувствуя как чужая улыбка жжет его кожу. —Я могу помочь тебе с этим. Горячие поцелуи спускаются ниже, прожигая плотную ткань, скользя вдоль лопаток по позвоночнику лаская широкую спину. Одиссей дрожал, ни то от холода морского ветра, ни то от удовольствия, которое горячей магмой разливалось по венам. Ладони Полита огладили мышцы живота правителя, поднимаясь все выше и выше, пока не достигли груди капитана, нащупывая бешеное сердцебиение. Язык мужчины тоже не стоял на месте, возвращаясь в самое начало, чтобы прикусить затылок Одиссея, наслаждаясь несдержанным вздохом. Тело правителя инстинктивно прижималось ближе, позволяя Политу делать с ним все что угодно. —Поли... – Хрипит Оди, хватаясь за чужую кисть на собственной груди, чувствуя как все происходящее сводит его с ума. —Повернись. – Шепчет Полит на ухо правителю, целуя мочку уха, обжигая своим рваным дыханием друга. Одиссей разворачивается, опираясь спиной о борт их корабля, сразу же попадая в ловушку чужих губ. Мягкие пальцы погладили щетину на щеках, зарываясь в мягкие локоны правителя. Их языки танцевали в тягучем поцелуе, сливаясь воедино, чтобы сплести две души. Оди оттягивал чужую губу, чтобы потом зализать её в новом жадном прикосновении. Они дарили друг другу успокоение через эту украденную страсть, черпая эмоции ладонями, блуждающими по телам. Полит застонал в поцелуй, подаваясь вперёд, заставляя Одиссея практически сесть на край корабля. Правитель обвил шею друга, скрещивая руки за его спиной, притягивая ближе, совершенно не боясь свалиться за борт. Полит поймает его или утонет вместе с ним. —Все будет хорошо... Тебе не о чем переживать, мой друг. – Шепчет Полит в чужие губы, точечно оставляя прикосновения на коже, слегка прикусывая шею Одиссея, чтобы не оставлять следов, но вызвать покраснения. – Я буду рядом с тобой чтобы не случилось. Мы начали это вместе и пройдём тоже вместе. Я буду твоей луной, твоими звездами, я буду песнями о твоей победе, твоим солнцем и морским шумом, уносящими твои тревоги далеко с собой... За их спинами забрезжил рассвет, тонкой нитью очерчивая границы неба и океана, оставляя кровавые разводы на зубчатой глади. Полит упёрся в плечо Одиссея лбом, обнимая правителя Итаки, сжимая складки ткани в надежде удержать мечущуюся душу внутри. —Смотри... Оди, смотри, там остров! – говорит Полит поднимая глаза на маленький бугорок, маячащий на горизонте. – Я же говорил, что все будет хорошо? Держим курс прямо, капитан.

***

«Мне снова снилась Итака. Все эти умершие люди... Я словно утопаю в трясине из смертей и чужих душ которые никогда не упокоятся. Они винят меня, мне сниться что Пенелопа не дождалась, что мой сын никогда не узнает моего лица. Я знаю что ты не прочитаешь это никогда, но чувствую тебя рядом каждый раз когда засыпаю. Мне кажется, что твоя рука снова гладит мои волосы, когда я стою на пороге своего дома, а ветер ласкает мои щёки твоими пальцами. Я плачу каждый раз когда закрываю глаза, думая о тебе. Твой голос мерещится мне в песнях птиц и балладах о любви. Я не могу забыть тебя, Полит. Мне кажется сейчас я отдал бы кусок души за то, чтобы поговорить с тобой ещё раз. Мои руки в крови, моя душа отравлена и я знаю, что моё противоядие покинуло меня в той пещере. Пока я дышу, моя память о тебе живёт вместе с болью, которую я не могу унять с тех пор, как ты покинул меня. Пожалуйста, приходи ко мне во сне почаще, чтобы я смог снова обнять тебя, ощутить тепло твоей шрамистой кожи, почувствовать как твой бархатный голос колеблет застоявшиеся пыльные струны внутри меня. Я скучаю. Я не могу оторвать взгляд от Пенелопы, но все чаще и чаще ловлю себя на мысли, что хотел бы видеть тебя на её месте. Телемах растёт смелым и отважным мальчиком, и черт возьми, я научу его открывать миру сердце и руки точно так же, как это сделал ты. Моему отважному и смелому войну, частичке моей души и причине жить дальше, единственному человеку, который смог успокоить шторм внутри меня. С любовью, твой Оди.»