Портрет Императора

      — Не должна Омега править страной!       — Не может Николай сесть на престол!       — Не справится… Он не монарх!       — Народ не должен узнать об этом.              Эти люди более опытные, более начитанные, более повидавшие жизнь. А новоиспеченный император стоит подле двери, слыша всё лишь обрывками, но и их хватает, чтобы обесценить себя. Ему предстоит взять ответственность за целую страну, и он абсолютно не знает, как собирается это сделать.       Наверное впервые за всю свою жизнь Романов боится настолько сильно. Ведь в его руках теперь сосредоточена судьба Великой Державы.

* * *

      — Николай Павлович, документы, — мужчина вносит огромную стопку, оставляя на краю стола: — И ещё, о личной аудиенции просит Бенкендорф… Это насчёт Пушкина…       Ох, Боги! Правитель уже дёргается от этой фамилии. Сколько он у престола, столько и мракобесит поэт.       — Передайте Александру Христофоровичу, что я его ожидаю.       — Сию минуту, — дворецкий кланяется и покидает царский кабинет.              — Николай Павлович, — тело главы жандармов склоняется точно по этикету, — рукописи Александра Сергеевича… — мужчина подходит ближе, протягивая стопку бумаг. В нос бьёт запах земли от графа. Мерзко.       — Вновь они? — рука тянется к внеочередной стопке листов. На каждом жирные штрихи, зачеркивающие неугодные слова. «Мой долг защищать народ от инакомыслия», — однажды сказал Бенкендорф поэту и с тех пор лично следил за каждой страницей текста. От бумаги пахнет ветром и свободой, странное сочетание, но такое манящее.       — Слишком смелые высказывания, призывающие к диссидентству. Такое публиковать нельзя.       «Да вижу, учитывая количество правок», — думает царь, а произносит совсем иное: — Велите переписать, — совсем измученно отвечает омега, опять оглядывая фронт работ: кипы бумаг, где-то лежащие аккуратными кучами, где-то сваленные внахлёст. И стихотворения Пушкина в собственных руках, отдающие некоторым спокойствием.       — Слушаюсь, — Александр забирает бумагу из рук, лишая последнего глотка свежего воздуха, и скрывается за дверьми кабинета, оставляя императора один на один со своими проблемами.              Последующую неделю от пиита ни слуху ни духу. Кажется, будто остепенился поэт, наконец успокоившись и решившись жить мирно с правительством. Да только в тихом омуте черти умиротворённо сидеть долго не могут.       Дверь в кабинет резко распахивается, человек не обременяет себя ни прошением о личной аудиенции, ни хотя бы стуком. Правителю силуэт оказывается знаком: Александр Сергеевич собственной персоной. За ним в помещение забегает и стража, которую каким-то чудом лирик миновал. Романов вздыхает тяжело, давая отмашку. Караул спешно кланяется и покидает помещение.       — Александр Сергеевич, по какому поводу Вы так вероломно ко мне ломитесь? — по комнате расползается запах ветра, что в погожий день заполняет кислородом небольшое пространство ещё больше. У правителя напряжение закипает под кожей: как обычный писака посмел нагрянуть в царские угодья, ещё и миновав каким-то чудом стражу?! Однако этикет не позволяет прямо сейчас опускаться до уровня сброда и устраивать дуэли на рабочем месте.       — Дело Пущина, Николай Павлович, — спесь поутихла, будто и не разрывала нутро альфы минутами ранее, но запал в глазах остался, и высоко поднятая голова тому являлась подтверждением.       Омега улыбается, поднимаясь из-за стола: аэд ниже на полголовы, но менее раздражающим и… чарующим он от этого не становится: с извечной шляпой-цилиндром, с завитками смоляных волос, с ярко горящими голубыми глазами. Романов обходит мужчину перед собой, останавливаясь за чужой спиной, немного склоняется, опаляя ушную раковину дыханием:       — Рассмотрел, Александр Сергеевич, рассмотрел. И помиловал. Сами знаете, что бывает за восстания, а Пущин ваш жив. Ведь так? Так что, милейший поэт, не докучайте мне боле с эти делом, и я смогу вас заверить: рукописи из-под вашего пера будут доходить до публики почти в неизменном виде.       — Ровно как и та, которую Бенкендорф правил? — дерзости в чужом голосе явно больше, чем смиренного покаяния. Будто и не чувствует опасности от правящей руки.       — Не зазнавайтесь, Пушкин. Бахвальства добром не кончаются. Мне ли Вам рассказывать? Думаю, наш разговор на этом закончен, — омега делает шаг в сторону и вновь возвращается за стол. Голубые глаза темнеют на пару тонов, выдавая негодование вперемешку со внутренней борьбой.       Лирик ломает себя изнутри: милостиво откланивается и оборачивается, уходя к дверям:       — И как только Омеге доверили державой править? — тихо, почти неслышно и у самого порога произносит стихотворец.       — Как и любому другому Альфе, Александр Сергеевич, — мужчина упирается взглядом в спину аэда, а тот, обернувшись на миг встревоженно, тут же покидает кабинет.

* * *

      — Что думаете, Николай Павлович? — глава жандармов протягивает рукописи. Листы новые, чистые, будто и не касалась их рука взбалмошного поэта.       Глаза бегают по строчкам: выверенным, благолепным и совсем не Пушкинским.       — Хорошо, давайте в печать… Только… — взгляд карих глаз останавливается на стоящей фигуре: — Оригинал сохранился?       — Разрешите поинтересоваться, для каких целей Ваше Величество спрашивает?       — Для личных, Александр Христофорович. Предоставьте рукописи, — омега протягивает в чужие руки чистовики.       — Сию минуту.

* * *

      По небольшой комнатушке разливается свет от керосиновой лампы. Огонёк облизывает только что созданные хитросплетения слов. Пробегается по строкам, будто читает, возвращается к началу, словно заполняя пробелы в изученном. Строка рождается за строкой, подбиваясь общей рифмой.       

Разврат, бывало, хладнокровный

Наукой славился любовной,

Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь не любя.

      В голову тоненькой нитью просачивается печной запах. Тот самый запоминающийся, как после холодных улиц и студёных дней. Да только в комнате лишь небольшое светило, и ни намёка на ту самую печь. Пушкин головой вертит, осматривается и понимает: из дворца вынес. Аромат тепла инороден и совсем не из здешних мест. И только на далёком конце сознания зреет мысль о том, чей на самом деле феромон сейчас висит расплывчатой дымкой в комнате. Александр хочет ощутить его вновь. Тепло всегда тянуло душу поэта, а теперь само Солнце правит страной. Николай — император для всех, но поэт не хочет быть серой массой. Он желает быть единственным и уникальным.

* * *

      Заседание идёт третий час к ряду. Архаичные чиновники скрупулёзно изучали предоставленные им документы, вычитывали каждую строку. Дай им лупу — они бы начали чернила на точную сочетаемость цвета с бумагой проверять. К новому правителю доверия не было ни у кого. Все — от высоких чинов вплоть до кухарок — лишь ждали, пока тот допустит ошибку. Покажет, что Омега не может править.        Николай продолжает вчитываться в строки перед собой, хотя в глазах уже давно плывет. В комнате душно, а вокруг разномастные ароматы, один ярче другого; чего только стоит запах Бенкендорфа, будто земля с могильника. Почему-то сейчас хочется открытой местности и ветра. Свободы.       — Николай Павлович, Вам нездоровится? — ехидный голос, прикрываемый бескорыстной заботой, отдаётся в гудящей голове. Китель, сшитый из самых дорогих тканей, давит на грудь, перекрывая доступ к такому нужному сейчас кислороду.       — Я думаю, на данный момент мы решили вопрос о земле, считаю наше собрание оконченным, — голос Александра Христофоровича как спасительный корабль в бущующем море монотонно звучит за спиной.       — Благодарю, Александр Христофорович, на сегодня и правда всё, господа.       Все высокопоставленные чины неспешно покидают совещательную залу. Лишь Жуковский странно косится на правителя, останавливаясь у самого порога, но после многозначительного взгляда царских глаз, точно так же, как и весь свет Петербурга, уходит, оставляя монарха и графа в одиночестве.       — Разрешите Вам помочь? — Бенкендорф склоняется, впитывая омежий запах тепла. Николаю тошно от чужой близости. Тошно от того, как на него смотрят, будто на дорогую куклу.       Романов стискивает зубы, поднимается и сам торопится к выходу, практически сбегая из такой большой, но такой тесной комнаты:       — Александр Христофорович, распорядитесь о придворном лекаре. Буду ожидать его в собственных покоях, — царская фигура скрывается за огромными дверьми. Глава жандармов вздыхает тяжело, собирает собственное самообладание по кусочкам и, минуя стражу, идёт за указанным императором человеком.

* * *

      Мужчина в возрасте уже битый час осматривает монарха. Вдоль и поперёк исследуя молодое тело: сначала шея, затем грудь, рёбра, спина и живот. Старик делает некоторые записи на бумаге, задаёт какие-то общие вопросы о самочувствии и делает заключение:       — Существует препарат, дающий возможность остановки всех нежелательных биологических процессов: блокирует запахи, облегчает течку… Однако это может нанести непоправимый вред вашему здоровью, и так получится, Государь, что у Вас…       — Хватит. Я знаю, о чём Вы собираетесь сказать. Я не мать, а Правитель. Ежели улавливаете суть, то достаньте нужное лекарство, — омега шипит уставше и зло. Сейчас хочется наплевать на чины и ранги и просто сбежать, оставив государство на кого-нибудь другого. Спрятаться и уснуть до прихода весны.       Грузный мужчина хмурит густые седые брови, поправляет оправу очков и забирает свой саквояж с предоставленной ему табуретки.       — Как прикажете, Николай Павлович, — мужчина склоняет немладую голову и покидает покои.       Тишина в комнате оседает приятным покрывалом спокойствия. Монарх поднимается на шатающиеся ноги, тянется к рубахе, которая неприятно натирает чувствительную кожу, и самолично застёгивает все пуговицы на кители. Дела не ждут, ровно как и процветающая Империя. Но почему так хочется свободы?

* * *

      Непримечательный стеклянный пузырёк оказывается на царском столе, стукаясь донышком о деревянную поверхность.       — Лекарство? — глаза отрываются от документов, созерцая ёмкость.       — Да, Николай Павлович.       — Благодарю, можете быть свободны.

* * *

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

Шуми, шуми послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

      Александра неумолимо тянуло во дворец. Был ли тому виной запах опаленных дров или сама личность императора, поэт не ведал. В курчавую голову даже мысли стали закрадывается инородные: а что если обидел? Негоже так обращаться с омегой, пусть он и Император всея Руси.              В один из вечеров, прямо под двери имения, Пушкину доставляют приглашение на бал, который он обязан посетить. Единственное, что скрасит данное мероприятие — это возможность увидеться с монархом лично. Как указано в письме, на вечере будет присутствовать весь свет Петербурга — а значит и Романов будет там.              Поэт прибывает к нужному часу и до сих пор не понимает, для чего он здесь. Долг есть долг, несомненно, но почему Александр все ещё стоит средь однотипной и безликой толпы? Почему до сих пор чего-то ждёт? Или кого-то?       Шампанское льется рекой, изобилие еды, от которой столы складываются вдвое, давно уже не радует ни глаз, ни тело, огромное количество разномастных дам и кавалеров, снующих по великолепно обставленному залу — всё это настолько приелось и знакомо, что даже Данзас со своими вечно пьяными шутками и предложениями о проведении дальнейшего времени в компании графинь не может скрасить вечер.       — Ну что ты, Пушкин, киснешь? Пойдём выпьем, потанцуем, ну?       — Да не охота мне плясать, Кость, — поэт тянется к фужеру, вливая в себя очередное шампанское.       — Не узнаю я тебя, Саш. Совсем ты изменился… — мужчина вздыхает тяжело, разворачивается и уходит, оставляя поэта один на один со своими мыслями.        Но вечер резко становится лучше, когда в помещении появляется царская особа. Заворожённые дамские вздохи, хлопки, фальшивые улыбки. Столица давно прогнила, и кажется, что каждый её житель совсем с этим смирился. Тот, кто сияет ярче всех звёзд на небе, неспешно ступает, приветствуя всех присутствующих. Держится уверенно, властно, так, как подобает Правителю. Но взгляды, облепляющие Романова, давят на самолюбие лирика. Почему? Омега, несомненно омега, но… Почему ничего? Где то самое тепло? Весьма старая дама увлекает царя в танец, в чём тот ей, естественно, не отказывает.       Взгляд альфы цепляется за филигранные движения, плавные пируэты, за золотистые локоны, горящие огнём в освещённой зале. Есть всё, что было всегда, кроме того самого запаха. Александр брови густые хмурит, стараясь ощутить навязчивое тепло, но тщетно.       — Александр Сергеевич, рад Вас видеть, — ипостась правителя появляется как-то незаметно, возникая призраком прямо перед носом поэта.       — Николай Павлович, — лирик приклоняет голову, свидетельствуя своё почтение.       — Вы чем-то озадачены, Пушкин? — по царским губам расползается улыбка. Пусть собственного аромата он поныне не имеет, зато от лирика ветром за версту несёт. Пахнет, как самая желанная вещь в мире, как тёплые весенние дни после затянувшихся холодов, как оттаявшая речка подле небольшой деревеньки в самой русской глуши.       — Что Вы… Ничем, что бы касалось Императора, — тут же отнекивается стихотворец.       — Да? Чем же опечален наш поэт?       «Тем, что потерял свой свет».        Одна из дам подходит, кланяется, обращая внимание монарха на себя. Просит о танце.       — Прошу простить, Александр Сергеевич, надеюсь, ещё увидимся, — царь вопреки этикету склоняет голову пред лириком и уходит, оставляя Пушкина в недоумении.       Альфа поднимает вопросительный взгляд, но всё внимание Романова уже полностью обращено к его спутнице.       — Несомненно, — уже в пустоту проговаривает аэд.

* * *

      — Вашей Величество, прибыл поэт: Александр Сергеевич Пушкин, — мужчина кланяется, представляя прибывшего стихотворца.       «Явился сразу после бала. Даже, вроде как, с официальным визитом… В личные покои — и как только узнал? Поражаете, Александр Сергеевич», — омега внимательно созерцает дворецкого.       — Велите пустить.       Мужчина кивает, пропуская незваного гостя внутрь. Пушкин кланяется, тут же заостряя внимание на правителе с немой просьбой.       — Ежели Вы вновь о Пущине, можете смело уходить, — Николай устало опускается на кровать. Тело сегодня ломит нещадно, оставляя императора к концу вечера совсем без сил.       — Иван Иванович здесь ни при чём, — голубые глаза сверкают, собирая на радужке свет от немногочисленных свечей. — Велите оставить нас.       И всё-таки наглости Пушкину не занимать. Романов безумно устал и сейчас вступать в конфронтацию абсолютно не желает.       — Покиньте нас.       — Слушаюсь, — ставни вновь хлопают, а в комнате остаются лишь двое.       — Итак, Александр, о чём же Вы хотели со мной поговорить? — монарх облокачивается на руки, проходя усталым взглядом по поэту.       — Почему от Вас не исходит запаха? — пиит как всегда прям в выражениях как деревянная жердь.       Правитель вздыхает тяжело, совсем не боясь оставаться тет-а-тет с альфой в замкнутом помещении.       — Саш, — взгляд карих глаз цепляется за поэта, стоящего чуть поодаль от ложа, — я Император, я не могу позволить дать слабину. Ни себе, ни государству. Вы действительно думаете, что я хотел стать царём?       Пушкин неоднозначно пожимает плечами:       — А почему бы и нет? Власть всегда приятна… — лирик ближе подходит, осматривая человека перед собой.       — Царей все только ругают, увы. А меня и вовсе за правителя не считают. Живём как цари, но как люди умрём, — Романов улыбается совсем невесело, наблюдая за луной, льющей свой свет через панорамное окно, и оставляет в воздухе повисшим незаконченную мысль. У Пушкина брови к переносице сходятся — как не считают? Он же правит. И следует заметить, что весьма не дурно. Народ процветает, ровно как и сама Держава. В чём проблема, Николай?       — Николай Павлович… — лирик хочет спросить об этом, но задаёт совершенно иной вопрос: — Мне кажется, или Вы целенаправленно уходите от ответа на мой вопрос? — запах свежего ветра стал сгущаться, выдавая все эмоции говорящего.       — Александр Сергеевич, держите дистанцию. А что до запаха, — монарх скользит взглядом по помещению, останавливая взор на столе. — Вон, ответ, — мужчина кивает в сторону письменной поверхности. Пиит ловит траекторию и оборачивается, рассматривая небольшую этажерку, заваленную бумагами. Подходит ближе: документы, письма, пушкинские стихи, не вышедшие в свет, но более ничего интересного. На первый взгляд…       — Лекарство? — в ответ слышится лишь подтверждающее мычание. Александр протягивает руку к пузырьку. Свечи, расставленные в разных углах комнаты, не дают полноценно рассмотреть бумажку, приклеенную к стеклу. Альфа подходит ближе к источнику света, рассматривая витиеватые буквы, выцарапанные неровным почерком на препарате.       — Николай Павлович, а Вы знаете, что пьёте практически яд? — поэт оборачивается, обеспокоенно смотря на императора. Тот даже ухом не ведёт, всё так же находясь в полулежачем положении на огромной кровати.       — Знаю. Это был мой выбор.       — Вы также, надеюсь, осведомлены, что совершаете глупость? — Александр отчитывает Романова, как нерадивого мальчишку.       — Александр Сергеевич, Вы, по-моему, путаете свой статус, раз так смело берётесь поучать, — Николай отталкивается от перьевой поверхности, но резкая боль, пронзившая тело, тут же пригвождает его назад. Складывается ощущение, что внутренние органы вмиг решили уменьшиться, сдавливая вместе с тем и сосудисто-нервные пучки. Император шипит болезненно, тут же прижимая ноги к груди.       — А я Вас предупреждал.       Поэт тянется к собственному жилету, выпутывая пуговицы из петель.       — Что… Вы делаете? — слова сейчас тяжело даются: спёртый воздух в помещении совсем не благоволит связным мыслям, а расползающийся запах ветра и вовсе отбивает всякое желание думать, а уж тем более связно говорить.       — Помогаю, — рубаха слетает с тела альфы так же быстро, как и вся остальная верхняя одежда. Мужчина тянется к ткани на чужом теле, но тут же получает звонкий хлопок по рукам.       — Отойди! — Николай шипит, будто кошка загнанная в угол. Поэт покорно склоняет голову и отходит на пару шагов, тут же отмечая, как чужое тело само тянется к нему. Романов воет от безысходности. Остаётся лишь самому переломать свои принципы и повиноваться. Делать опять так, как требуют от него другие.       Впервые за весь день до Пушкина доносится запах от омеги: жжёные поленья, будто лес выпалили ради забавы.       — Коль, я не желаю тебе зла, — взгляд карих глаз на миг смягчается, но более никаких сподвижек не происходит. Запах ветра успокаивает, но мысли в голове не дают отпустить себя полностью.       — Я не хочу быть очередной игрушкой в твоих руках, Пушкин, — а вот и причина поведения царя: дурная слава поэта-ловеласа. А возможно и что-то ещё.       — Вы не игрушка. Вы тот, за кем я готов и в огонь, и в воду пойти, — эта цитата обескураживает монарха полностью, но лирик не смолкает, а продолжает глаголить свою истину: — Вы тот, кто смог пробудить Россию ото сна. Вы, и только Вы, вызволили меня из ссылки, даровав свободу. Только Вы слышите и слушаете меня. Разве можно относиться после всего этого к Вам, как к игрушке? Николай Павлович, трон, да и не только он, Ваш по праву, кто бы что ни говорил.       Романов хлопает ресницами растерянно, пытаясь осознать слова, изреченные стихотвроцем, но долго в прострации плавать не получается: тупая боль вновь скручивает все внутренности, заползая в каждую клеточку. Мужчина скулит побитой дворнягой, ожидая чуть ли не конца света, а вместе с тем и десять казней египетских.       — Саш, ты, по-моему, помочь хотел? — царь хрипит, обращая свой взор на лирика.       По губам поэта расползается обоятельная улыбка.       — Конечно.       Лирик возвращается к омеге, вновь протягивая руки, и тот поддается: Николай сам придвигается ближе, падая в объятия. Ладонь поэта зарывается в золотистые локоны, окончательно превращая царскую укладку в полный беспорядок. Император руками проводит по чужим плечам, оставляет продольные царапины, к щеке тянется, покидая там призрачный поцелуй. Пушкин опрокидывает обоих на ложе, подминая правящую верхушку под себя. Лирик к ткани дорогой тянется, выуживает каждую пуговицу из петельки, снимает и отбрасывает в неведомый угол. Ладони проходятся по императорскому телу: острые плечи, ярко выделенные ключицы, обтянутые тонкой и чувствительной кожей, грудь, часто вздымающаяся от каждого вдоха, тазовые косточки, уходящие в плоский живот. Александр уверен: этот момент он воспоет в одном из следующих стихотворений, и только один человек будет по-настоящему знать, о ком пойдёт речь в хитросплетениях рифмованных строк. А пока поэт склоняет чело, точно так же, как и всегда перед царём, с одним только исключением: не засвидетельствовать почтение, а украсить аристократическую шею кровоподтёками. Только теперь то самое заворожившее тепло охватывает лирика. Запах опоясывает, будто кольца газовое ядро Сатурна. Николай отзывчивый: на каждое касание, на каждый шёпот, на каждое касание длинными ногтями отдаётся несдержанным, но скоротечным стоном. Александр впервые в жизни ловит себя на мысли, что хочет не плотских утех, а любви. Романов спину гнёт филигранно, цепляя своим возбуждением чужое, на что альфа теряет последние крупицы самообладания: со стройных ног стягивает брюки, оставляя человека перед собой полностью обнажённым. Сегодня Пушкин узрел по меньшей мере чудо: заардевшийся император, прячущий стыдливый взгляд за пушистыми ресницами.       — Вы прекрасны, Николай, — вольная фраза, полностью пропитанная благоговейным восхищением.       Правитель не отвечает: лишь притягивает альфу ближе, увлекая в крепкие объятия и вдыхая аромат ветра почти с самой кожи, да впивается в губы лирика. Александр позволяет вести, а не быть ведомым, но оба понимают, что мнимая власть Романова может в любой момент посыпаться как карточный домик. Царь руку в кудри смоляные вплетает, сжимает в кулак, заставляя стихотворца прошипеть болезненно, вторгается в чужую ротовую полость, проходясь языком по ряду ровных зубов. Но такое манящее и внезапно далёкое чувство контроля, вмиг омрачается спазмом. Николай шипит от боли, руки к животу тянет, придавливая неугодную область.       — Позволите? — Пушкин глазами синими в душу всматривается, походя более на верного пса, чем на поэта, вносящего анархию в любую сферу деятельности, до которой дотронется.       Омега кивает, не в силах и слово произнести. Боль из брюшной полости заползает в грудную клетку, сковывая гортань и не давая ответить хоть что-нибудь. Александр рукой ведёт по ключицам, груди, рёбрам, находя чужую ладонь. Поэт свою на болезненную область укладывает и чувствует, как тело под рукой в миг расслабляется. Пушкин понимает, что пора. Он руку тянет к чужому отверстию, минуя сочащийся смазкой член, но быстро замечает неладное: отсутствие каких-либо выделений. Совсем.       — Чёрт, — поэт бранится, поднимая растерянный взгляд на царя. До Романова крайне быстро доходит суть проблемы. Он указывает на стол, где ранее было найдено лекарство, все ещё покоящееся на его поверхности. Лирик поднимается, пока карие глаза проходятся по его ипостаси, ищет нужную мазь и, о чудо, находит. К омеге возвращается уже с хрустальным пузырьком.       Поэт окунает пальцы в холодную жидкость, тут же грея её меж подушечек, под заинтересованный, но не менее смущённый взгляд царской особы. В правителя вместе с пальцем проникает уже тёплая субстанция. Николай вздрагивает, но сопротивления на чужие действия не оказывает, наоборот лишь сильнее тянется к запаху ветра. Альфа растягивает, не спеша оглаживая внутренние стенки, пробирается пальцем дальше, задевая чувствительную точку.       — Ещё… — несдержанно и громко. Так, как не подобает уравновешенному царю. Царю-то может и не положено, а вот Николаю дозволено уж точно. Несколько фаланг протискивается подле первого перста, сильнее натягивая чувствительную кожу. Нервы Пушкина будто жестяные тросы, готовые в любую минуту лопнуть от напряжения. Поэт вытаскивает ладонь, осматривая проделанный труд, рукой пробирается к собственным брюкам и отбрасывает в неизвестную сторону со спального ложа. Теперь друг перед другом обнажены оба. Как телом, так и душой. Лирик проводит костяшками пальцев по впалой щеке, обращая на себя внимание. Карие глаза устремляют взор в голубые, на дне которых плещутся огоньки страсти. Александр улыбается так по-свойски ему и резко меняет положение обоих, усаживая омегу на себя.       На вопросительный взгляд, поэт смеётся тепло, ласково, точно солнце озимым утром.       — Вы же не хотели становиться игрушкой? Так ведите сами, Николай!       Названный впадает в шок уже в который раз за сегодня. Пиит его слышит и слушает. И, наверное, для царя на данный момент это становится самым большим откровением. Пушкин поднимает бёдра, касаясь собственным членом чужого, вызывая дрожь в обоих телах. Намёк кристально чист и понятен. Романов оглядывает тело под собой, впивается пальцами в крепкие плечи и насаживается одним литым движением, тут же обранивая мелодичный стон. По комнате расплываются слившиеся воедино голоса. Будто нынешнее положение их тел — единственное верное по отношению друг к другу.       — Двигайся, — поэт хрипит, вновь совершая фрикцию, и легко ударяет ладонью по царскому бедру. Правитель, не обращая внимания на легкомысленный жест, подбирается, сам опирается на колени, привстаёт, и опять опускается со звучным хлопком. Движения приобретают ритм. Запах тепла смешивается с ветром, перекрывая любые другие ароматы в комнате, будь то свечи или бумаги, доставленные в покое ещё с самого утра. Сейчас не существует чинов, рангов и званий. Сейчас в помещении лишь двое: Александр и Николай, которые дорвались до тел и душ друг друга. Пушкину, ровно как и Романову, плохо. Возбуждение совсем размазывает сознание, а чётким остаётся только чужой лик во мраке помещения. Аэд приподнимается, тянется к императорскому лицу и накрывает тёплые губы своими. Изо рта омеги вырывается стон, который тут же перетекает на уста альфы. Пушкин ведёт дорожку поцелуев от губ по шее, к запаховой железе. Желание укусить перекрывает остальные прихоти. Да и едва ли является желанием — животная потребность. Монарх как будто чувствует: сам голову отклоняет, давая больший доступ. Романов устаёт, и это видно по замедлившимся движениям да подрагивающим ногам. Поэт снимает с себя монарха, опуская того на колени и поворачивая спиной к себе. Николай выгибается, совсем утыкаясь носом в скомканные простыни. Александр понимает, что осталось ему буквально чуть-чуть. Стихотворец стискивает чужие бока, придвигая утончённое тело ближе, и устанавливает свой ритм. Николай комкает ткань под руками, зовёт альфу по имени и просит-просит-просит. Пушкин исполняет любую прихоть: делает толчок, впивается зубами в загривок, и у омеги мир схлопывается, будто все ядра атомов разрываются прямо перед глазами. Белёсое семя окрапляет дорогую ткань постельного белья, оставляя темнеющие разводы. Поэт выходит из обессиленного тела, выплёскиваясь на чужую поясницу. Оба переводят дыхание, оба не могут надышаться друг другом.       Пиит приходит в себя первым: тянется рукой к разбросанным по перинам золотистым локонам, приглаживает аккуратно, улавливая кожей чужое мерное дыхание. Александр тянется к покрывалу, убирая собственное семя с расслабленной спины. Ещё какое-то время любуется безмятежной царской ипостасью и поднимается с постели.       — Ты куда? — Николай оборачивается, стараясь рассмотреть поэта в ночной мгле.       — Я Вам помог. Подумал, что более Вы не нуждаетесь в моем присутствии, — монотонно вторит лирик.       — Брось, Саш, вернись. Тебя никто не прогоняет, — омега улыбается вымученно, но счастливо. И этой улыбке Пушкин верит беспрекословно. Он выдыхает спокойно, ощущая тепло, что витает в воздухе, и возвращается не только по чужой прихоти, но и по собственному волеизъявлению.       Стихотворец ложится рядом и тут же оказывается прижатым омегой, который укладывает голову на плечо, располагая руку в области сердца, а затем и водя по ней длинным пальцем. Сейчас не хочется никуда. По скромному мнению Пушкина: этот момент должен быть увековечен в истории на огромном полотне или под куполами белостенной церкви.       — Саш… — спокойная, чуть омрачённая некоторой тревогой фраза.       — Да?       — А что будет дальше? — сейчас в комнате нет Николая Первого — Правителя Российской империи. Сейчас подле пиита обычный человек, который стал невольником перепитий чужих судеб, который всё равно имеет право на счастье.       — Ты будешь править, я — верно служить, — совсем обыденно отвечает альфа, поглаживая открытое плечо.       — Я не об этом, Александр Сергеевич, я о нас… — Романов вздыхает, а запах, только-только проявившийся для Пушкина, вновь скрывается где-то в небытие, чему последний крайне не рад.       — А чего хочешь ты?       В комнате повисает напряжённое молчание. Никогда в жизни никому не было дела до желаний Николая. Но вот он — Александр Сергеевич Пушкин — сейчас лежит, в спокойствии поглаживает аристократично плечо и интересуется, чего хочет правитель.       — Можешь не отвечать сразу, — Романов поднимает благодарный взгляд и ловит похожий: полный любви и немого обожания. — Только… выбрось препарат.       — Условия ставите, Александр Сергеевич? — в карих глазах ползёт нескрываемая ирония.       — Прошу, Коль, — поэт сжимает плечо, поддерживая слова жестами.       — Обещаю рассмотреть данное предложение, — по царским губам бежит лёгкая улыбка на тяжёлый вздох пиита.       — Доброй ночи, Император, — уста лирика касаются золотистых волос.       — Доброй ночи, Поэт.