Между тем, что было и есть.
3 мая 2025 г., 19:52
В просторной светлой спальне, где царит полумрак, нарушаемый лишь слабым светом уличных фонарей, раздаются громкие шлепки, резкие и пронзающие тишину. Звук эхом отскакивает от стен, нарушая мирное спокойствие ночи. Шлепки звучат тяжело и отчетливо, каждый раз заставляя воздух в комнате слегка колебаться. Они не исчезают, а лишь становятся громче и острее, их можно услышать не только ушами, но и всем телом - они потрясают комнату, заставляя её отозваться в ответ. С каждым грубым толчком в воздухе остаются стоны. Звуки, раздающиеся в этой просторной спальне, такие громкие, что их звук рвет воздух на части. Каждый звук - как удар, который проходит через пространство спальни, оставляя за собой вибрацию, которая сжимает всё вокруг. Он настолько мощный, что кажется, что от самого голоса Нео на утро не останется ничего.
Жираф явно наслаждается всем этим, его взгляд наполняется уверенным удовлетворением, когда он видит, как Нео сгибается под его весом. Каждое его движение и звук, которые доносятся из тела, вызывает у него ухмылку. Ему явно нравится то, что он сейчас видит и слышит. Он пьет каждую эмоцию, каждое движение, ведь это все его - личное наслаждение показанное только ему.
Нео, поддаваясь тяжести Жирафа, ощущает, как тело сдается под давлением, вся сила уходит, и он начинает терять контроль над собственными движениями и словами. Он не сопротивляется, а его тело медленно прогибается. И с каждым мгновением чужие движения становятся всё более медленными и затруднёнными, так что, его мышцы растягиваются под этим неотвратимым грузом. Каждое Жирафовское движение, каждое колебание тела подчёркивает то, как он не хочет выбраться из под его воздействия, ему это и вправду нравится. Жираф наблюдает за этим с явным восторгом. Он наслаждается тем, что видит, как Нео, несмотря на сопротивление, в какой-то момент начинает поддаваться, сгибаться под ним ещё сильнее. Само зрелище того, как его действия заставляет Нео терять контроль, сгибаться, вызывает у него тонкую, почти невидимую ухмылку.
***
Утро застало Нео врасплох. Он открыл глаза, но даже тусклый свет, пробивающийся сквозь шторы, казался невыносимо ярким. Мир вокруг расплывался, комната казалась чужой и безжизненной. Серое утро сочилось сквозь приоткрытые шторы, заливая всё холодным светом. Воздух в комнате за ночь остыл, и простыня рядом с ним казалась ледяной. Он провёл рукой по пустому месту — ткань была холодной, как будто никто и не лежал здесь. Пустота больно резанула по сердцу, оставляя в груди тягостное ощущение предательства. Каждое движение отзывалось глухой болью — ломило мышцы, суставы ныли, а в висках словно кто-то медленно вбивал гвозди. Тяжесть давила и на грудь, не давая сделать полный вдох. Ощущение собственного тела было невыносимым — так словно кожа стала для него слишком тесной, а кости под ней горели, ломаясь под тяжестью. Он с трудом сел на кровати, чувствуя, как мир вокруг накренился, угрожая утащить его обратно в тёмную бездну. Голова гудела, как после долгих часов, проведённых в шуме, а рот пересох, оставляя неприятный привкус горечи на языке. В ушах шумела кровь, заглушая редкие звуки с улицы. Мысли метались, разрозненные и спутанные, как рваные куски плёнки. Вчерашний день был размыт, как сон, который слишком быстро растворился в утреннем свете. Несмотря на вязкую пустоту в памяти, этот момент врезался в сознание болезненно ярко. Дрожащие пальцы с трудом скользили по экрану, в глазах двоилось, а телефон казался тяжелым. Он помнил, как долго всматривался в контакты, прежде чем нашел нужное имя — Жираф. Нажав на вызов, прижал трубку к уху, прислушиваясь к длинным гудкам. Голос на том конце провода был хриплым, сонным. Каждое его слово отдавалось в голове эхом, так словно Жираф говорил с далека. Он помнил, как пытался что-то объяснить, запинался, смешно заикался, но даже сам не понимал, что говорит. Жираф пытался что-то спрашивать его, но до боли любимый голос постепенно превращался в фон, тонущие звуки в общем алкогольном тумане. Где-то между строками разговора он помнил, как оказался на улице. Холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом мокрого асфальта. Мир плыл перед глазами, неоновые вывески вспыхивали то ярче, то гасли, превращаясь в цветные пятна. Сквозь шум в голове прорывались обрывки музыки, смех, чужие голоса. В какой-то момент кто-то тронул его за плечо — тепло, настойчиво — и повел за собой. Он не помнил лица, только ощущение крепкой хватки на талии, запах мужского парфюма, приторно-сладкого, смешанного с табаком. Где-то в тумане мелькали короткие диалоги, невнятные фразы, губы, почти касающиеся его уха. Было ли это приятно или страшно — он не мог сказать. В тот момент всё казалось далеким, так словно это происходило и не с ним. Очнулся он уже дома — голова гудела, виски пульсировали от похмелья. Простыни прилипали к вспотевшей коже, заставляя его непроизвольно поёжиться. Простыни пахли им — потом, алкоголем и сигаретами. Никого рядом не было, но тяжесть чужого прикосновения всё ещё отпечатывалась на коже. Он точно звонил именно Жирафу. Хотел попросить забрать его и просто поговорить, чтобы не быть одному. Но в трубке так и не прозвучало обещанное "я приеду". Осталась только его хрипотца в динамике — последнее в этом алкогольном тумане. Нео стиснул пальцы в простынях, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Ему было страшно и тошно. Страшно от того, что он не помнил. Тошно от липкого чувства неизвестности, прилипшего к коже. И больше всего тошнее от того, что, возможно, он сам этого хотел. Он медленно потянулся к телефону, каждое движение давалось с трудом. Пальцы дрожали, оставляя на холодном стекле липкие следы. Экран вспыхнул блеклым светом, болезненно слепя воспалённые глаза. На секунду Нео замер, всматриваясь в собственное отражение в потемневшем дисплее — разбитое лицо с опухшими веками, тёмными кругами под глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Дыхание сбилось. Он сжал зубы, заставляя себя открыть список вызовов. Жираф. Первое имя. Он нажал вызов, прижимая трубку к уху. Гудки били в висок, сливаясь с тупой пульсацией боли в голове. Один. Второй. Третий. Тишина казалась невыносимо длинной, время словно специально замедлилось, растягивая ожидание. — Возьми... пожалуйста... — голос сорвался на шёпот, дрожащий и ломкий. Ответа не было. Только холодные, равнодушные гудки, от которых внутри всё сжималось ещё сильнее. Он сбросил вызов и тут же нажал снова, сжав телефон так, что побелели костяшки пальцев. Ещё один гудок. И пятый. Сердце стучало глухо и болезненно в груди, отдаваясь в горле. Шестой. Седьмой. — Жираф... — он даже не осознал, что произнёс это вслух. Голос сорвался, осипший, едва слышный. Никакого ответа. Только монотонный, безразличный звук, который не обещал ничего, кроме очередного одиночества. Он закрыл лицо ладонями, вдавливая пальцы в виски, пытаясь остановить дрожь, но чем сильнее сжимал голову, тем громче становилось эхо гудков в ушах. Память всё так же выдавала лишь обрывки — звонок, улица, холодный воздух, чьи-то руки... Где-то внутри нарастало отчаяние — тёмное, всепоглощающее, сковывающее грудь. Он не знал, что страшнее — не помнить или знать, что он всё-таки вспомнит. В горле встал тугой комок, обжигая изнутри. Дыхание стало рваным, губы дрожали, но слёзы так и не шли — так словно что-то внутри него сломалось ещё до того, как он открыл глаза этим утром. Возможно, это было правдой. Возможно, он сам искал эту боль — как наказание, как способ доказать себе, что всё это действительно было, что эти три года не стали всего лишь очередной выдумкой в его сломанной голове. Он не мог отрицать, как его мир рухнул, когда Жираф ушёл, оставив после себя лишь пустоту и горькое послевкусие предательства. Он видел в нём будущее. Видел себя рядом, через год, через пять — стареющими вместе, смеющимися над тем, как они когда-то боялись, что всё может закончиться. Жираф был для него опорой, его единственным тихим миром, но кто знал что он же, оставит ему ничего, кроме боли и одиночества. Он доверился ему — до последнего, до самого дна. Открыл перед ним всё, что скрывал под бесконечными слоями защитных масок. Жираф знал о нём всё — как он не спал ночами, как считал каждую калорию, как ненавидел своё отражение в зеркале, как дрожал от страха, когда кто-то пытался прикоснуться к нему слишком резко, слишком близко. Он был первым, кому Нео позволил прикоснуться к своей искалеченной душе, и единственным, кому хотелось позволять это всегда. А потом он просто ушёл. Просто взял и изменил ему — так легко, как будто всё это никогда ничего для него не значило. Нео вспоминал, как услышал это впервые — не от Жирафа, нет. От знакомых, от тех, кто с улыбкой жалел его, будто заранее знали, что так и будет. Он не поверил. Он не хотел верить, пока не услышал это от него самого — холодно, почти равнодушно, как будто их "это" для него являлось всего лишь глупой ошибкой, нелепой случайностью. ” Так получилось, прости. „ Только эти гребанные слова. Три года отношений — сотни разговоров, объятий, поцелуев и ночей, в которых они просто лежали, слушая дыхание друг друга — и всё это он свёл к одной фразе, которая ранила не хуже ножа по венам. Нео мог бы простить его. Наверное, даже тогда, когда внутри всё рвалось на части, он всё ещё был готов простить. Но Жираф не попросил прощения по-настоящему. Он просто ушёл, оставив его наедине с собственной болью, с расколотым сердцем и возникшей пустотой в груди. С тех пор время застыло. Каждый день он пытался убедить себя, что это уже не важно, что всё прошло, но стоит закрыть глаза — он снова чувствовал тёплые руки на своей талии, слышал хрипловатый голос, который когда-то говорил, что никогда не бросит его. Больно осознавать что между ними, будто не было ничего — ни сотен ночей, в которых дыхание другого было единственным, что помогало не сойти с ума, ни бесконечных разговоров до рассвета, ни той тишины, в которой не нужно было слов, потому что всё было понятно без них. Одно предложение. Как тело, летящее в окно. И Нео не сразу понял, что треск, раздавшийся внутри, — это его собственное сердце.***
Телефон зазвонил внезапно — будто взрыв в затянувшемся молчании. Звук был обыденный, знакомый, но в этот раз он прозвучал иначе: тревожно, почти обнадёживающе. Нео вздрогнул. Секунду стоял на месте, не веря в происходящее. А потом, что-то дернуло его за ниточку внутри, резко шагнул к телефону, почти побежал. Он не думал — тело двигалось само. Он не надеялся — но всё-таки ждал. Он уже знал, кого хочет увидеть на экране, прежде чем посмотрел. Жираф. Конечно же, это должен быть он. Кто же ещё? Кто ещё мог сейчас позвонить и всё изменить? Он схватил телефон, взгляд метнулся к дисплею и застыл. Нет. Это был не Жираф. Это был Пугод. Пауза. Мир не рухнул, но явно слегка покосился. В груди что-то сжалось, потом расползлось — не болью, нет, скорее — разочарованной пустотой. Плечи поникли. Нео вздохнул — негромко, почти с усмешкой. — Ну конечно, — пробормотал он. — Кто ж ещё. Комната была тиха. Только легкое потрескивание в проводах, и ровный гул его собственного дыхания. Свет тускло лился из-за шторы, ложился на пол серым пятном. В воздухе стоял запах остывшего чая и чего-то ещё — нерешённого, незаконченного. Он стоял, не двигаясь, с телефоном у уха, всё ещё надеясь, что если будет молчать достаточно долго — в трубке вдруг раздастся голос, которого он ждал. Голос, что скажет: «Я передумал. Я здесь. Я не забыл.» Но раздался другой. — Нео-о! — голос Пугода ворвался в комнату, так же громко и неожиданно, — Ну наконец-то! Я уж думал, ты ушёл с головой в работу. Нео не ответил. Пауза повисла в воздухе. Пугод, впрочем, не обижался. Он знал, что у Нео бывают дни, когда слова застревают где-то в глубине. Нео закрыл глаза и прислонился лбом к стене. Гладкая, холодная поверхность — почти заземление. Как странно. Иногда кажется, что всё разваливается. И в такие моменты — звонит Пугод. И говорит чепуху, которая почему-то лечит. Но он по-прежнему молчал, но уже не потому, что не знал, что сказать. Просто хотелось послушать ещё. Побыть в этом голосе. — Я не спрашиваю, что у тебя там. И не лезу. Знаешь, — вдруг серьёзно добавил Пугод, — просто... приходи. Иногда достаточно просто быть рядом. Без объяснений. Нео вздохнул. Медленно. Впустил в себя воздух, решаясь вдохнуть жизнь. Он оттолкнулся от стены, распрямился. — Через двадцать минут буду, — сказал он тихо, почти шепотом, но достаточно, чтобы Пугод услышал. Связь оборвалась. Комната всё ещё была та же — тусклая, тихая, пыльная. Но в ней что-то точно изменилось. Нео поставил трубку, пошёл к креслу, и взял куртку. На губах у него появилась тень улыбки. Настоящая. Незаметная, но искренняя которая была за последнее время. Пугод знал. Он всегда знал, когда стоит появиться.
