Учёба по обмену

Дождь не прекращался. Он бил по стеклу, шептал сквозь кроны деревьев и прятался в серых складках вечернего неба. Он не просто лился с неба — он охватывал всё вокруг, впитывался в кожу, в мысли, в дыхание. Город дышал этим дождём — тяжело, медленно, устав от бесконечной влаги. Ветер взметал капли с карнизов и срывал их в спешке, стирая с лица города невидимые слёзы. Британия стоял под козырьком старого блока общежития, кутаясь в ворот пальто и сжимая в руках пакет с лекарствами, горячим супом и термосом с чаем. Пальцы онемели от холода, но мужчина не спешил заходить. Стоял, собираясь с мыслями, вглядываясь в облупленные стены, тусклую лампу над входом и кривую табличку с номером корпуса. Когда он вошёл, его сразу накрыл запах: варёная капуста, пыль, ржавчина. Свет в холле мигал. Пришлось дважды переспросить у дежурной, как пройти, так как указатели стёрлись, как и чья-либо забота об этом месте. Женщина с усталым видом махнула рукой вверх, сказав номер этажа и добавив: "Лифт не работает". Преподаватель кивнул, поблагодарил и направился к лестнице. Она скрипела под ногами, ступени были сбиты, с острыми, обломанными краями. Каждый шаг отзывался в стенах глухим эхом. Перила липли к ладоням: на них давно не ложилась тряпка. В коридоре стоял стойкий запах — сырости, старой мебели, прожитых жизней, впитавшихся в бетон. Он прошёл мимо нескольких дверей. За одной чихнули, за другой веселилась компания, где-то играло дрожащее от помех радио. Британец замедлил шаг, разглядывая облупленную табличку на двери — 217. Ржавчина по краям, перекошенные шурупы. Всё здесь держалось на добром слове. "Как он вообще здесь живёт?" — мелькнуло у мужчины. Он постучал — сначала мягко, затем чуть увереннее. Тишина. Ответа не последовало. Брит осторожно приоткрыл дверь с глухим щелчком. Комната встретила полумраком и спертым воздухом — запах тёплый, но затхлый, как в давно не проветриваемом помещении. Всё выглядело брошенным: на столе стояли пустые кружки, рядом лежала раскрытая тетрадь. А на кровати, укрывшись одеялом, свернулся тот, кого он искал. — Господи... — выдохнул старший, быстро закрывая за собой дверь. Поставив пакет на стол, подошёл к кровати. Федерация выглядел ужасно. Хуже, чем даже предполагалось. Это был не просто больной человек, а оживший труп. Волосы, мокрые от липкого пота, торчали во все стороны, словно его только что выдернули из пучины тревожного сна. Щеки провалились, обнажив острые скулы, а под глазами залегли глубокие, синюшные тени. Кожа на лице была такой же мертвенно-бледной, как простыни на больничной койке, и лоб лоснился от испарины. Каждый вдох давался ему с мучительным усилием, вырываясь из груди слабым, хриплым стоном. Казалось, само существование причиняло ему невыносимую боль. Глаза русского приоткрылись с трудом. Взгляд был блуждающим, но, увидев старшего, он всё-таки сфокусировался, наполнившись сначала удивлением, а потом — слабой, почти детской радостью. — Вы правда пришли... — прошептал он хрипло, с трудом шевеля губами. — Простите, тут бардак. — Всё в порядке. — Тихо отозвался мужчина, присаживаясь на край кровати. — Сколько у вас температура? Россия пожал плечами. Британия аккуратно подложил под спину подушку, приподнял его, придавая телу хоть какую-то опору. Студент не сопротивлялся — только смотрел на него затуманенными глазами. — Вы ели что-нибудь? — спросил преподаватель. — Я… не особо хотел есть. — Ответил больной. Затем старший стал вытаскивать из пакета все, что принес. — У меня нет чистых… — начал было русский, виновато глядя на посуду. — Я всё принёс. — Перебил мужчина. Он, не смотря на младшего, разливал чай медленно, аккуратно. — И ложки, и даже салфетки. Только свечек не хватает для полноты картины. Парень слабо усмехнулся, уголки его потрескавшихся губ дрогнули, но тут же опустились — словно даже такая мимолётная улыбка отнимала у него слишком много сил. Британец поставил контейнер с супом на тумбочку, снял крышку, и тёплый пар с лёгким ароматом курицы и укропа заполнил пространство. Он взял ложку и осторожно поднёс её к губам больного. — Давайте хоть немного. Вам нужно что-то горячее. Это не обсуждается. — Сказал он мягко, но с той твердостью, которая намекала на то, что отказы не принимаются. Юноша колебался — взгляд его метался между лицом мужчины и парящей ложкой, но затем медленно кивнул. Он открыл рот, послушно приняв первую порцию. Мужчина не торопился. Он терпеливо ждал, пока тот проглотит, и лишь потом подносил следующую ложку. После каждого глотка брал салфетку и аккуратно промакивал губы и подбородок больного. Движения были точными, выверенными, но в них сквозила редкая для него мягкость — та, которую он обычно прятал за ворчанием и сухими замечаниями. Росс ел через силу, морщась и закрывая глаза после каждого глотка. Но ел. Послушно. Наверное, только из-за того, кто сидел рядом. После пятой ложки студент откинулся на подушку, утомлённый. — Достаточно... — прошептал он, отводя взгляд. — Извините… Старший ничего не сказал. Он без лишних слов поставил контейнер обратно на тумбочку, тщательно вытер ложку, закрыл крышку, проверил, не пролилось ли что, и аккуратно сдвинул всё в сторону, чтобы не мешало. Затем протянул бутылочку с лекарством и стакан с водой, мягко коснувшись плеча больного. — Осталось только выпить это. — Произнёс он негромко. Когда Россия попытался приподняться, Британия тут же подставил руку под спину, поддержал, чтобы тот мог спокойно сделать несколько глотков. Затем забрал стакан, проверил, закрыл ли крышку и убрал бутылочку. Комната снова погрузилась в тишину. Слышно было только, как где-то за окном шумел дождь и мерно тикали старые настенные часы. Брит закрыл термос, скомкал салфетки и хотел было подняться, но почувствовал, как чья-то горячая ладонь обхватила его пальцы. Он обернулся. Парень смотрел на него снизу вверх. Взгляд у него был неуверенный, уязвимый, как у ребёнка, который боится услышать отказ. — Останьтесь… пожалуйста... Старший замер. Несколько секунд он просто смотрел на него, потом медленно кивнул и опустился обратно на край кровати. Мужчина устроился поудобнее, откинулся на спинку кровати, плечом упираясь в стену. Рука русского всё ещё держала его — теперь даже крепче, как если бы в этом жесте заключалась последняя надежда, что всё происходящее — не иллюзия. Брит молчал. Он просто сидел, смотрел, как глаза Федерации постепенно закрываются, как дыхание становится ровнее. Великобритания аккуратно поправил одеяло, прикрыв плечо больного. Затем продолжил смотреть на его спящее лицо. И сам не заметил, как веки стали тяжёлыми, как ритм дыхания рядом убаюкивал. Не сопротивляясь, он прикрыл глаза. Сначала — на миг. Потом — на дольше. И вскоре дождь за окном шептал уже над двумя спящими фигурами.