Коль, ну

Пушкин ластится, словно уличная кошка, хотя из кошачьего в нём только слабость к придурковатому поведению. Кажется даже, что вот-вот замурчит. Коля валится спиной на подушки, тянет тонкие губы в ухмылке и пробегается пальцами по чужим рёбрам, собирая мурашки. Омега на его бёдрах ощущается желанной тяжестью. Саша взвинченный и какой-то суетливый, настойчиво лезет целоваться и кусается слишком отчаянно, что настораживает, конечно, но не до такой степени, чтобы прерваться. Впрочем, у Пушкина своё мнение на этот счёт. — Надо поговорить, — выдыхает поэт в зацелованные губы Романова, отстраняясь и садясь поудобнее. Коля протестующее мычит, тянется следом, намереваясь обвить руки вокруг талии любовника, но оказывается вновь прижат к кровати. — Прямо сейчас? — недовольно шипит, заламывая светлые брови. — Да. В любое другое время ты соскочишь с этого разговора, как делал уже пятнадцать раз. — Только не это, — вымученно стонет император, закрывая ладонями лицо. — Уже знаю, о чём пойдёт речь. Предлагаю пропустить этап пререканий, мой ответ не изменился. — Коль, ну. — Что «ну»? — Это не дело, Ваше Величество, — елейно тянет Саша, притираясь задницей к чужому возбуждению, чем выбивает из Романова крепкое ругательство. — Вы обещали пересмотреть дело Пущина четыре месяца назад. — Я пересмотрел. — Вердикт меня не устраивает. — О, вот как? Может, возглавишь страну вместо меня? Пушкин хмурится, поджимая губы, и сползает с растерянного Николая, ложась на свободную половину кровати. Складывает руки на животе и многозначительно глядит в потолок, точно оскорблённая дива. — Ты обиделся, — изрекает Романов, поворачиваясь на бок и подпирая голову кулаком. — Поразительная наблюдательность. — Саш. — Что? — У меня есть деловое предложение, — улыбается император, и Саша вмиг становится воплощением заинтересованности, приподнимаясь на локтях. — Разрешу Пущину вернуться в Петербург, если повяжемся в твою следующую течку. Пушкин разом бледнеет, теряя весь энтузиазм, и принимает такой вид, будто лихорадочно просчитывает шансы на побег. — Хочешь… от меня ребёнка? — Наличие сомнений по этому поводу даже как-то расстраивает. — Знаешь, как это называется? — Взаимовыгодная сделка? — Репродуктивное насилие, Коль. — Ты просишь меня вернуть из ссылки государственного преступника, между прочим. — Тебе это ничего не стоит. — Это ударит по моей репутации. — О, да брось, — Саша вновь откидывается на подушки, сдувая со лба непослушный завиток. — Помилование одного бунтовщика тебя с трона не уронит. Коля торопливо пододвигается ближе, оглаживая костяшками пальцев белёсую полосу шрама, оставшегося напоминанием о прошедшей дуэли, и нависает над Пушкиным, отрезая пути к отступлению. — Саш, у нас всё равно рано или поздно появятся дети. — Мы даже не женаты. — И это, напоминаю, только из-за твоего упрямства. — Наш брак подпортит твою драгоценную репутацию сильнее, чем возвращение Пущина. — Какая уже разница? Все и так знают, что ты мой фаворит. — Какие-то двойные стандарты, Ваше Величество, — огрызается писатель, глядя на Романова исподлобья. Император наклоняет голову к плечу и молчит, рассматривая возмущённого Пушкина так, словно видит его впервые. — Не хочешь от меня детей? — задаёт спокойным голосом вопрос. Пушкин неожиданно вздрагивает и порывается сесть. Коля вовремя отстраняется, не препятствуя, и усаживается напротив, скрещивая тонкие щиколотки. — Тебе не кажется, что отец из меня получится так себе? — осторожно интересуется Саша, заламывая в неврозе пальцы. — Не кажется, — моментально отзывается Николай, заключая чужие ладони в кокон из своих пальцев. — Совсем недавно кое-кто утверждал, что хочет завести семью. — Это было на эмоциях от встречи с таким потрясающим альфой, как ты, — закатывает Пушкин глаза. — Зачту тебе эту лесть, но с темы слезть не получится. — Вот, значит, как? Тебе можно, а мне нельзя? — Не скалься, — Романов дёргает уголком губ, намечая улыбку. — Мы можем бесконечно ходить вокруг да около, ругаясь друг с другом, но, поверь на слово, ты устанешь гораздо быстрее, чем я. — Как же с вами, царями, тяжело разговаривать, — цокает Александр. — Чего ты боишься, Саш? — Даже не знаю. Чего обычно боятся люди, когда их заставляют рожать наследника Российской империи, манипулируя благополучием лучшего друга? — Просто обдумай моё предложение, ладно? — произносит Николай, прикасаясь ладонью к омежьей щеке. Пушкин льнёт к источнику тепла, устало прикрывая глаза, и накрывает руку императора своей, поглаживая большим пальцем аристократичную кожу. Романов подаётся вперёд, роняя Сашу на спину, коротко целует в губы и принимается покрывать дразнящими поцелуями лоб, нос и щёки. Чуть отстраняется, произнося издевательское: — Лисёнок. — Коль, ну, — морщится поэт.

***

Пушкин сидит на скамейке в саду, прилегающему к Зимнему дворцу, откинув голову на железную спинку и сложив ногу на ногу, и поглощённо рассматривает полупрозрачные облака, кажется, совсем не моргая. Апрель не балует жарой, но погода сегодня безветренная, поэтому пребывание на улице доставляет только положительные эмоции. Саша намеренно выбрал самый дальний уголок сада, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Парковый участок, конечно, абсолютно крошечный, но и людей тут почти не бывает, что даёт возможность насладиться умиротворённой тишиной. По крайней мере, какое-то время. — О чём размышляете, Александр Сергеевич? — раздаётся вкрадчивый голос, который поэт, к своему неудовольствию, знает слишком хорошо. — И вам доброго дня, Александр Христофорович, — отзывается Саша, лениво поднимая голову. — Не ожидал вас здесь увидеть. — Отчего же? — спрашивает Бенкендорф, очевидно настроенный на продолжительную беседу. Пушкин заранее настораживается, не до конца понимая, к чему это ведёт. — Думал, вы целыми днями только и делаете, что работаете, — отвечает привычной колкостью, не успевая прикусить язык. — Ну, кто-то же должен, — парирует альфа, лишь на секунду являя Александру беззлобную ухмылку. Пушкин чуть расслабляется, улавливая настроение Бенкендорфа, и перемещается ближе к краю скамейки, безмолвно приглашая внезапного собеседника сесть. И тот действительно садится, сохраняя комфортную для омеги дистанцию, хотя, казалось бы… ну, Бенкендорф. — Что у вас случилось? — С чего вы взяли, что что-то случилось? — Не первый год, Пушкин, мы с вами знакомы, — говорит Александр, быстро подметив, что писатель на разговор не настроен. — На вашем лице всегда всё написано. Смею предположить, что в вашей печали как-то замешан Николай Павлович. — Это вы такой хороший следователь, или всё настолько очевидно? — Хотелось бы думать, что первое, — хмыкает Бенкендорф. — Впрочем, Его Величество в последнее время излишне задумчив. Сложно было не заметить. — Не Его ли Величество надоумил вас со мной поговорить? — недоверчиво интересуется Пушкин, вскинув тёмную бровь. — Понимаю, почему у вас возникло такое подозрение, но для беседы с вами Николай Павлович выбрал бы более подходящую кандидатуру, учитывая историю наших отношений. — Допустим. В таком случае, почему вас вообще волнуют мои проблемы? — Вам хорошо известно, что состояние императора — моя основная забота. Поскольку теперь ваше благополучие для Николая Павловича в приоритете, значит, меня оно тоже касается. — Поверить не могу, что слышу от вас нечто подобное. — На самом деле, я сам не до конца понимаю, зачем мне это надо, — вдруг признаётся Бенкендорф, неловко разводя руками. — Считайте мой порыв искренним беспокойством. — Скажите, Александр Христофорович, какова вероятность, что я надоем Николаю Павловичу так же быстро, как привлёк его внимание? — решается всё-таки спросить Саша, помолчав какое-то время. — Очень неожиданный вопрос, — на миг растерявшись, произносит мужчина. — Всё дело в том, что Его Величество завёл речь о наследниках. Весьма… серьёзный шаг, сами понимаете. — Вы опасаетесь, что ваши отношения недостаточно крепки, поэтому император может к вам охладеть. — Кажется, это одна из причин. Ещё я переживаю, что не смогу стать достойным отцом для подразумеваемого наследника престола. — Что ж, не мне делать выводы о ваших родительских качествах, но, как приближённый Его Величества, могу заверить, что император настроен к вам крайне серьёзно. Удивлён, что он до сих пор не затащил вас под венец. — Кхм, ну… — мнётся Пушкин, неожиданно смущаясь. — Это, в общем-то, моё решение. — Простите? — выдержав затяжную паузу, Бенкендорф вопросительно глядит на раскрасневшегося Сашу, который впервые мечтает провалиться сквозь землю, лишь бы не продолжать неловкий диалог. — Какие бы слухи ни ходили о моём самомнении, я не считаю себя достойным супругом для императора. Именно поэтому я настоял, чтобы Его Величество хорошо всё обдумал. — Весьма… заботливо с вашей стороны, но такие жертвы ни к чему. Несмотря на ваш взбалмошный характер… — Долго вы ещё будете мне мою юность припоминать? — …вы, Александр Сергеевич, действительно гениальный поэт. С этим едва ли можно поспорить. К тому же, Николай Павлович благоразумен и рассудителен. Если он решил связать с вами свою жизнь, значит, действительно уверен в том, что страна от этого не пострадает. — Пожалуй, вы правы. Ради всего святого, никогда бы не подумал, что буду обсуждать с вами свою личную жизнь. — Поверьте, я тоже. — А где сейчас… — начинает Пушкин, нервно закусив губу. — У себя в кабинете, — мгновенно отзывается Бенкендорф и, заметив нетерпение писателя, закатывает глаза. — Идите уже. Саша искренне благодарит собеседника за плодотворный разговор, сам от себя такого не ожидая, и покидает сад быстрым шагом, оставляя Александра Христофоровича в одиночестве. Бенкендорф драматично вздыхает и возводит к небу глаза, надеясь, что спонтанная беседа не станет началом распада Российской империи.

***

Саша просыпается как-то резко и болезненно, словно падает в ледяную воду с большой высоты. Воздух в комнате душный и вязкий. Тянется медленно, как приторная патока, забивает дыхательные пути, вынуждая лихорадочно дышать через рот, точно загнанное животное. Грудная клетка ходит ходуном, а сердце колотится в немыслимом темпе. Кажется, вот-вот не выдержит и остановится. Спина отвратительно влажная, губы пересохли, пальцы не гнутся и предательски дрожат. Ягодицы и бёдра липкие от смазки, и Саша, блять, не скучал по этому ежегодному безумию совершенно. К счастью, теперь у него есть способ закончить со всем побыстрее. И значительно приятнее. Пушкин тянется к спящему Николаю, не поворачивая головы, на ощупь находит чужую спину и вяло по ней хлопает, стремясь разбудить. Коля просыпается моментально. Саша не успевает заметить, в какой момент Романов нависает над ним, выжигая остатки кислорода дурманящим запахом. Медово-липовый аромат Николая, обычно лёгкий и ненавязчивый, теперь набатом бьёт по рецепторам, и волоски на руках предсказуемо встают дыбом. В комнате темно, но Пушкин видит отчётливо, как зрачки императора расширяются, неумолимо затапливая охристую радужку. — Саш, ты… как? — хрипло шепчет Романов, не в силах, кажется, говорить громче. — Отвратительно, как и в любую другую течку, — отзывается Саша, с трудом заставляя собственный язык шевелиться. — Могу я… — Блять, да. Сделай уже что-нибудь. Колю дважды, в общем-то, просить не надо. Романов склоняется, почти ложась на омегу всем телом, накрывает приоткрытые губы своими и стонет блаженно, будто мечтал об этом моменте всю свою жизнь. Саша обвивает руками обнажённую спину любовника, впиваясь ногтями в бледную кожу, и прогибается в пояснице до хруста позвонков, силясь прижаться теснее. Собственная ночная рубашка раздражает неимоверно, хочется поскорее избавиться от преграды и ощутить неприкрытый жар крепкого тела. Пушкин суетливо возится, и Коля удивительно быстро понимает намёк, резко принимает сидячее положение, утягивая Сашу за собой, стягивает с него мешающую одежду и укладывает обратно на подушки. Пушкин весь заведённый и раскрасневшийся, смотрит осоловело, и Романов готов поклясться, что никогда не видел ничего великолепнее. Коля вновь припадает к омежьим губам, прикусывает нижнюю, ведёт ладонями по животу, останавливаясь на подвздошных косточках, затем проделывает обратный путь, оглаживает шею с обеих сторон и зарывается пальцами в ворох кудрей. Саша цепляется за чужие лопатки, стремясь сохранить ощущение реальности, но отзывается на каждое действие Николая так чутко, словно целиком состоит из оголённых нервов. Коля торопится, гонимый нарастающим желанием, вылизывает изгиб бархатистой шеи, уже примеряясь, где оставит свою метку. Ведёт дорожку поцелуев от груди до лобка, гладит напряжённые бедра, сжимает острые коленки. — Перевернись, — не просит, требует. Пушкин сосредоточенно хмурится, собираясь с мыслями, и переворачивается на живот, подгребая под себя одеяло. Загнанно стонет, когда горячий язык прикасается к его анусу. Коля лижет умело и жадно, сжимая упругие ягодицы до фиолетовых синяков, по его подбородку течёт слюна и смазка, но Романов едва ли обращает на это внимание, полностью поглощённый чужой задницей. Саша тихо скулит, уронив лицо в подушку, и до предела сгибает правую ногу, игнорируя напряжение в тазобедренном суставе. Коля шлёпает его по ляжке, приводя в подобие осознанности. Нависает сверху, целуя беззащитный загривок, шепчет на ухо что-то ванильное и плавно входит на всю длину, замирая. Пушкина внезапная заминка не устраивает, он подаётся бёдрами назад, призывая возобновить движение, и Романов безмолвно подчиняется. Одну ладонь кладёт на изгиб талии, удерживая любовника в определённом положении, второй привычно зарывается в волосы, вынуждая Сашу прижаться щекой к простыням, и принимается втрахивать омегу в кровать. Пушкин рефлекторно напрягается, когда Коля вдруг застывает, вжимаясь бёдрами в его ягодицы. Порывается дёрнуться в сторону, но Романов пресекает ленивую попытку побега, надавливая ладонью между лопаток. Внутри разбухает внушительный узел, сцепляя их на какое-то время. Сашу неожиданно накрывает оргазм. Пушкин коротко всхлипывает от переизбытка ощущений, когда его плечо пронзает боль от укуса. Николай тяжело дышит, бодая Александра в затылок. Писатель нехотя оборачивается, глядя на императора через прокушенное плечо. — Ложись уже, — заторможенно произносит Саша, и Коля расслабляется, укладываясь животом на взмокшую спину.

Пять месяцев спустя

Гостевая комната Зимнего дворца. — Поверить не могу, что ты позволил себя обрюхатить, чтобы мне разрешили вернуться в Петербург, — потрясённо изрекает Пущин, не переставая хмурить рыжие брови. — Ты хотел сказать «большое спасибо», дорогой друг, — усмехается Пушкин, сложив ладони на округлившемся животе. — Одной благодарностью здесь не обойдёшься, — поджимает губы Иван. — Я ведь теперь тебе, Саша, по гроб жизни обязан, — говорит совершенно серьёзно, но Александр отмахивается в привычной манере. — А как же твоё «никаких альф и детей в моей жизни не будет»? — Всё как-то неожиданно поменялось. Ну, знаешь, идеальная совместимость, искра с первого взгляда? — Не знаю, вообще-то, — закатывает Пущин глаза, не сдержав лукавой улыбки. — В такие моменты радуюсь, что родился бетой. — Поддерживаю, — с готовностью отзывается Данзас, тасующий игральные карты. — Да ладно вам, всё же хорошо сложилось, — подаёт голос Наталья Николаевна, держа фарфоровую чашку кончиками пальцев. Пущин собирается сказать что-то ещё, но обрывается на полуслове, когда в гостиную заходит Его Величество собственной персоной. Все намереваются встать, кроме Пушкина, разумеется, однако император останавливает коллективный порыв изящным взмахом руки. — Господа. Наталья Николаевна, — произносит деловито. — Позволите присоединиться к вашей беседе? — Вы уже присоединились, Ваше Величество, — щурится Александр, совсем по-лисьи наклоняя голову к плечу. — И я рад тебя видеть, любовь моя, — Николай садится рядом с Пушкиным, оставляя на его виске мимолётный поцелуй. — Что обсуждаете? — Имя будущего ребёнка. — Боюсь спросить, что решили? — Если родится мальчик, то, конечно, Иван. — Исключено, — невозмутимо сообщает Романов. — Мы не можем назвать сына в честь государственного преступника. Без обид, Иван Иванович. — Да какие уж тут обиды… — соглашается Пущин, неловко улыбаясь. — Прекратите запугивать моего лучшего друга, Николай Павлович, — недовольно цокает Пушкин, вгоняя своих друзей в лёгкую панику. — Это невежливо. И заставляет нервничать вашего беременного партнёра. — Беременный партнёр, есть деловое предложение. — Слышать ничего не хочу о ваших деловых предложениях. — Назовём сына Иваном, если выйдешь за меня замуж. — Коль, ну, — закатывает Пушкин глаза, уже, впрочем, зная, что согласится.