Срыв

Я думал, что год — это достаточно. Достаточно, чтобы забыть, чтобы отпустить, чтобы перестать ощущать его взгляд даже тогда, когда его нет рядом. Но вот он стоит передо мной, уверенный, непробиваемый, и мне кажется, что воздух в комнате становится тяжелее. Я не знаю, кто из нас удивлен больше. Он смотрит прямо на меня, глаза темные, как штормовое небо. В них все сразу — обида, холод, что-то, что я боюсь назвать желанием. А может, мне просто хочется так думать? Может, это всего лишь отражение моей собственной слабости? — Давно не виделись, — голос ровный, но я знаю его слишком хорошо. Эту едва заметную хрипотцу, напряжение в каждом слоге. — Да, — мой собственный голос звучит тише, чем мне хотелось бы. Год. Черт возьми, целый год, а я все еще теряюсь перед ним. Я чувствую, как атмосфера сгущается. Мы здесь по работе, и нам придется взаимодействовать. Оставаться сотрудниками, как будто мы просто бывшие знакомые, а не люди, которые когда-то знали друг друга до самого основания, до оголенной души. Но сколько бы я себя не убеждал, я вижу, как в его глазах мелькает искра — опасная, узнаваемая. И я понимаю, что это всего лишь вопрос времени. Хуа Чэн делает шаг вперед, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отступить. Глупо, да? Мы взрослые люди, у нас работа, общие обязанности. Но его присутствие давит на меня сильнее любых профессиональных рамок. — Как ты, Се Лянь? — его голос звучит слишком спокойно, слишком ровно. Как я? Как будто он не знает. Как будто он не догадывается, сколько ночей я провел без сна, думая, правильно ли поступил. — Хорошо, — отвечаю я, и, возможно, это самая очевидная ложь в моей жизни. Хуа Чэн усмехается. Легко, почти небрежно, но я знаю его. Черт, я знаю его слишком хорошо. — Правда? — он наклоняет голову, чуть сощуривает глаза. — Тогда почему ты так выглядишь, Лянь? Меня дергает от этого слова. Я должен был привыкнуть, должен был забыть. Но нет. — Хуа Чэн… — я выдыхаю его имя, почти прошу его не делать этого. Не размыкать эту хрупкую дистанцию, которую я выстроил между нами за этот год. Но ему, похоже, плевать. — Год, — говорит он, понижая голос. — Ты сбежал, а теперь ведешь себя так, будто это ничего не значит. Я сжимаю пальцы в кулак. — Это и правда ничего не значит, — повторяю, не узнавая собственного голоса. Тишина. А потом он усмехается. Тихо, горько. — Ну конечно, — он кивает, но в его глазах уже не просто обида. Там злость. Страсть. Боль. И я знаю, что мы стоим на краю. Один шаг — и мы снова сорвемся в пламя. И именно Хуа Чэн делает этот шаг. Я слышу, как резко вдыхаю, как сердце ударяется о ребра. Он стоит слишком близко. Достаточно, чтобы я почувствовал тепло его тела, запах — знакомый, почти забытый, но мгновенно заполняющий голову. — Если для тебя это ничего не значит… — он наклоняется, его голос понижается до хриплого шепота, — тогда почему ты дрожишь? Я стискиваю зубы. — Не льсти себе. Он усмехается. Губы дернулись вверх, но в глазах нет улыбки. — Лгать мне, Се Лянь? — его голос становится мягче, опаснее. — Или самому себе? Я чувствую, как напряжение становится невыносимым. Еще секунда — и я либо оттолкну его, либо… Черт. — Нам не стоит… — пытаюсь сказать, но он перебивает: — А ты, как всегда, решаешь за нас обоих, да? Я замираю. — Ты думал, что сделал правильно, когда ушел? — он наклоняет голову, дыхание горячей тенью скользит по моей щеке. — Думал, что я забуду? Каждое его слово — удар по моей броне. Я чувствую, как она трещит, ломается. — Хуа Чэн… — Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе плевать! Я встречаю его взгляд. Обида. Желание. Гнев. Страсть. Я не могу. Он усмехается. — Так и думал. И прежде чем я успеваю сделать что-то — отстраниться, отвернуться, вырваться — его пальцы скользят по моему запястью. Легкое касание, словно огонь. — Скажи мне «нет», и я отступлю. Я открываю рот, чтобы сказать. Но слова не идут. Хуа Чэн смотрит в глаза, и я понимаю: он знает. Он всегда знал. Его пальцы сжимаются чуть крепче. Не больно — просто достаточно, чтобы я почувствовал, что он здесь, что он настоящий. Я должен сказать «нет». Должен. Но вместо этого я просто стою. Хуа Чэн делает еще один шаг, и теперь между нами почти ничего нет. Только дыхание, смешанное в одном ритме. — Значит, не скажешь, — его губы растягиваются в кривой усмешке. — Как и тогда. Больно. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. — Зачем ты это делаешь? — мой голос едва слышен. — Разве не очевидно? Я смотрю на него. Красные глаза — глубокие, темные, прожигающие меня насквозь. Я помню, как любил их. Как смотрел в них, забывая, что есть что-то еще, кроме него. — Ты думаешь, что можешь просто так уйти и ничего не почувствовать? — он наклоняет голову, его губы слишком близко к моим. Я не знаю, что сказать. — Ты ошибся. А потом он целует меня. Это не осторожный, не мягкий поцелуй. В нем нет вопросов, нет просьб — только требование, только буря, которая наконец находит выход. Я должен был оттолкнуть его. Но вместо этого я хватаю его за рубашку и тяну ближе. Я не думаю. Не взвешиваю, не анализирую. Я просто отвечаю. Его губы жадные, горячие, требовательные. Он целует меня так, будто хочет вырвать все ответы, все оправдания, всю ложь, которую я пытался внушить себе за этот год. Мои пальцы сжимаются на ткани его рубашки, стискивают крепче, как будто боясь, что он исчезнет. Как будто мне снова двадцать, и я впервые понимаю, что значит хотеть кого-то так, что это пожирает тебя изнутри. Он отрывается на секунду, дышит тяжело, пристально смотрит мне в глаза. — Ты ведь знаешь, что я тебя ненавижу, да? Голос низкий, сорванный. Я сглатываю. — Да. — Хорошо, — и он снова накрывает мои губы своими. Больше, глубже. Гнев и страсть, замешанные на боли. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей спине, тянутся вверх, пробираются в волосы. Он тянет меня к себе, и в этом движении так много злости, так много… отчаяния. Я не знаю, кто первый делает шаг назад. Не знаю, когда моя спина ударяется о стену. Все, что я знаю — это его тепло, его дыхание, его руки, которые будто снова требуют меня назад, к себе. Я знал, что мы сорвемся. Знал, что не смогу остановиться. Но, черт возьми, я и не хочу. Его пальцы зарываются в мои волосы, губы скользят вниз по шее, оставляя горячие следы, которые я буду чувствовать еще долго. Я сжимаю его плечи, вцепившись в него со всей силы. — Черт, Се Лянь… — он выдыхает мне в кожу, и этот звук разносится по всему телу дрожью. Я должен был сказать ему «хватит». Я должен был напомнить, что мы на работе, что кто-то может войти, что это — ошибка. Но я не могу. Потому что даже если это ошибка, то она самая правильная из всех, что я когда-либо совершал. Его руки жадно исследуют мое тело, и я чувствую, что теряю контроль. Точно так же, как тогда. Как год назад. Как всегда. — Ты сводишь меня с ума, — рычит он, прижимая меня крепче. Я задыхаюсь от этой близости. — Тогда мы квиты, — мой голос ломается, но ему плевать. Он смотрит на меня так, что подгибаются колени. — Почему ты ушел? — вдруг спрашивает он, и в его голосе нет гнева. Только голая, обнаженная боль. Я не хочу отвечать. Не хочу вспоминать, как убеждал себя, что так будет лучше. Что я делаю правильно. — Я… — слова застревают в горле. Хуа Чэн смотрит на меня, ждет. Я знаю, что если скажу хоть слово, вся стена, которую я строил год, рухнет. Но может, она уже и так стерлась в пыль? Мое сердце бьется слишком быстро. Слишком громко. Я вижу, как Хуа Чэн ждет ответа, но я не могу его дать. Не могу, потому что тогда мне придется признать, что я ошибся. Что я причинил боль не только ему, но и себе. Его пальцы сильнее сжимают мою талию, и он шепчет: — Говори, Се Лянь. Я зажмуриваюсь. — Я думал… — мой голос дрожит, и мне это ненавистно. — Я думал, что так будет лучше. — Лучше для кого? — он отстраняется, но не уходит далеко. Его дыхание горячей тенью касается моей кожи. Я сглатываю. — Для тебя, — тихо признаюсь. Тишина. А потом — тихий, хриплый смех. — Для меня? — он смотрит на меня так, будто я сказал величайшую глупость в его жизни. — Ты правда думал, что мне будет лучше без тебя? Я не отвечаю. — Се Лянь, — он наклоняется ближе. — Без тебя мне было чертовски хреново. Мое дыхание сбивается. — Каждый день, каждую ночь, я спрашивал себя: где ты? Думаешь, я просто принял это? Что забыл? Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь удержаться. — Я тоже не забыл, — признаюсь. Он смотрит на меня долго. Слишком долго. А потом вдруг целует меня снова. Но этот поцелуй другой. Не злой, не отчаянный. Он — требовательный, но в нем есть что-то еще. Что-то, что страшно назвать надеждой. Хуа Чэн целует меня медленно, так, будто пробует вернуть что-то дорогое. Его пальцы скользят по моей щеке, зарываются в волосы, и я чувствую, как напряжение между нами меняется. Я хочу сказать ему, что это ошибка. Что, если мы продолжим, я снова сломаю нас обоих. Но мои руки сами находят его, цепляются за рубашку, притягивают ближе. — Ты все еще мой, — шепчет он, едва отстраняясь, его губы красные, влажные. Я должен был возразить. Напомнить ему, что прошел год. Но когда он смотрит на меня вот так — с этой уверенностью, с этим неизменным огнем в глазах — я знаю, что это ложь. — Скажи, что это разовое, — он проводит большим пальцем по моей скуле, и от этого прикосновения внутри меня все горит. — Скажи, что завтра ты снова уйдешь. Я не могу. Он усмехается, его взгляд скользит по моему лицу, будто высматривает трещины. — Именно так, — он опускает лоб ко мне, его дыхание горячее, прерывистое. — Ты всегда был чертовым трусом, Се Лянь. Мое сердце сжимается от этих слов. Больно. Но он прав. Я закрываю глаза, вдыхаю его запах, его тепло. — А если я не хочу уходить? Мои губы сами формируют эти слова, прежде чем я успеваю их остановить. Хуа Чэн замирает. Его руки крепче сжимаются на моей талии. А потом он шепчет: — Тогда докажи это. Его голос звучит как вызов. Как удар в самое уязвимое место. Я чувствую, как внутри меня все переворачивается. Год. Год без него. Год, в котором я пытался убедить себя, что принял верное решение. Год, который разрушился в одну секунду, стоило нам столкнуться. Я смотрю в его глаза. Красные, яркие, наполненные что были наполнены... надеждой. — Как? — мой голос дрожит, но не от страха. Хуа Чэн прикусывает губу, будто раздумывая. А потом его рука скользит по моей щеке, пальцы проводят по линии челюсти. — Не убегай. Я сглатываю. — Не бросай меня снова, — его голос становится тише. Я смотрю на него. Долго. А потом киваю. Его глаза вспыхивают, прежде чем он снова целует меня. Его губы мягче, движения медленнее, но в этом поцелуе все еще горит тот самый огонь, что всегда сжигал нас до основания. Я впиваюсь в него крепче, цепляюсь так, будто если отпущу — он снова исчезнет. Но он не исчезает. Он остается. И впервые за год я понимаю, каково это — снова дышать. Хуа Чэн отстраняется на секунду, проводит пальцами по моему лицу, запоминает черты, будто боится, что это сон. — Ты мой, — его голос был глухим, с легкой ноткой нежности. Я улыбаюсь — тихо, почти невесомо. — Всегда был. В его глазах вспыхивает что-то невыразимо мягкое. А потом он снова целует меня. И на этот раз я знаю — я не уйду.