Мой Афелий

      «Отведу его в ванную», — бросает Скэриэл, грубо поднявший Оливера на руки.       Я глупо моргаю, пытаясь не дать Оливии дотянуться до брата. Что-то в их ссоре тронуло меня за душу. Впоследнее время всё в жизни идёт под откос, а эта неделя будто и вовсе хочет добить. От инцидента с отцом до перепалки близнецов Брум — Бог, если он есть, испытывает мою прочность. Воздух, словно поршнем, выбивается из лёгких; еще немного — и я задохнусь в этом круговороте событий. Возможно, всему виной — алкоголь.В конце концов, на пятерых мы прикончили за раз целую бутылку, а я до этого никогда не пил, однако необъяснимое тепло патокой вяжет в груди, норовя прожечь сквозную дыру. Очень вскоре я понимаю, что не в состоянии оставаться в кругу друзей точно так же, как и Оливер.       — Стой! — Я сам не понимаю, почему останавливаю Лоу, но он, на удивление, действительно замирает в нескольких метрах от лестницы. Под его пристальным взглядом мне зябко. — Я сам отведу его.       Сделал я это, поскольку способен разделить с Оливером его боль, или потому что хотел покрасоваться перед Оливией — уже через секунду и не вспомню. Скэриэл обвил меня взглядом, совсем как змея окольцовывает еще дышащий ужин. Мне показалось, что он обдумывает, смогу ли я удержать Оливера, если тот продолжит буянить; ответа на это вопрос у меня нет. Казалось, будто сейчас Лоу отклонит эту инициативу, но тот напротив отпустил Брума на пол. Я тут же юркнул к нему и закинул его руку на свою шею, с благодарностью бросив последний взгляд на друга, но тот уже переключился на Оливию. Девушка всё еще рьяно кричала оскорбления на латыни. Брум в моих руках агрессивно трепыхался: пытался ускользнуть и налететь на сестру с очередными ругательствами, но я не позволял ему вырваться. Я тащил его по лестнице, используя всё свое мужество. По крайней мере то, что от него осталось после сегодняшней перепалки в туалете.       Дом Скэриэла я знал не то чтобы прям очень хорошо, — не лучше остальных. Весь прошлый месяц мы репетировали здесь выступление, но вне занятий мои походы в гости можно было посчитать по пальцам одной руки. Впрочем, даже считать нечего: я был тут вчера, и когда Скэриэл вытащил меня из «Ямы». На этом мои индивидуальные походы закончены. Кажется, Оливер без Оливии разошёлся пуще прежнего. Благо, ванная комната располагалась поблизости с лестницей, и я без труда затолкал бунтующего юношу внутрь. Хотелось верить, что сейчас в доме Лоу правда нет никого кроме нас, ведь тревожить Джерома сверх моего воспитания. Он и так относился ко мне не лучшим образом и, если мне не посчастливится разбудить его, — совесть сгрызёт мою и без того ополовиненную душу.       Выключатель щёлкнул, и свет залил собой небольшую ванную; можно ли это считать ванной? Здесь были лишь душевая кабинка, раковина и зеркало; на полочке возле я высмотрел несколько гелей для душа и мочалок. Одной из них — надеюсь той, что принадлежала Скэриэлу, — я уже мылся. Места не так много, кажется, моя кладовая и то была больше. Уверен, Оливер разделял мои взгляды.       — Притащил меня сюда, чтобы читать мораль?! — я не узнал его голос.       Подумать только, пьяный Оливер. Таким его я и представить себе не мог. Наблюдая за близнецами в лицее, я всегда считал их идеалом во плоти: тихие и несговорчивые, они существовали в мирах друг друга и не стремились впускать в них посторонних. По крайней мере, я был в этом уверен до общего проекта. Теперь же мне явилось чуть больше правды, так хорошо скрываемой Брумами. Они не настолько дружные, немного лживые, а Оливера я бы назвал в придачу и бестактным.       Сейчас он предстал предо мной совершенно в новом амплуа. Его волосы, до этого уложенные в аккуратную причёску, растрепались, зелёные глаза с очаровательной примесью голубого покраснели; казалось, Брум вот-вот расплачется, но я точно знал — его гордость не позволит ему проронить даже самой маленькой слезы. Я смотрел на него и видел перед собой Оливию: её лицо, её шелковистые пряди… Мне казалось, я способен уловить нотки её девичьего парфюма. Пришлось одёрнуть себя, с болью сжав руки в кулаки; костяшки побелели на и без того бледной коже. Это неправильно, Готье. Нет-нет, так нельзя! Оливер и Оливия — совершенно разные люди, пусть даже если их лица идентичны, я не могу позволить себе размышлять о них в таком ключе. Мне стало совестливо. Моему другу плохо, а я сравниваю его с сестрой, которая и стала причиною перепалки.       — Нет, — отчеканил я, — если тебе есть, что сказать, прошу, не стесняйся. Представь, что я твоя сестра и выскажи то, что хочется. Выпусти гнев.       То, каким сделалось лицо Оливера, я никогда не забуду и вряд ли смогу. Настолько растерянного Брума видеть раньше мне не доводилось: одноклассник застыл в пространстве, словно мои слова дали ему нехилую пощечину. Возможно, сам того не подозревая, я задел Оливера за больное? Он поджал губы, устремляя взгляд в пол, а затем облокотился о выложенную крупной плиткой стену.       — Нет, — наконец, спустя полминуты тишины, сказал парень. Я удивился, насколько быстро Брум сумел совладать с собой. Впрочем, не всем же быть такими холериками, как Гедеон? Старший брат мог наводить беспорядки в доме часами напролёт, бросая мебель так, словно она легче пёрышка. Когда он злился, в ход шло всё — диваны и кресла, столы, посуда. О, посудой разбрасываться Гедеон любил больше всего, особенно, если разносил в труху столовую или кухню! В начале я злился на него, — брат не чурался уничтожать даже любимые сервизы матушки — но вскоре смирился за неимением альтернатив. На данный момент не осталось ни одной чашки, которой губами однажды коснулась бы мама… Если, конечно, не брать в расчёт детские наборы Габи. — Я не могу так с тобой поступить, Готье, — вырвал меня из мыслей Оливер, — ты не должен выслушивать всё вместо Оливии.       О, да. Я не должен — с этим спорить бессмысленно! Признаться, не знаю, зачем предложил Бруму выговориться; мне бы очень не хотелось, чтобы его гнев обрушился на меня. С другой же стороны, Оливер — мой друг, один из немногих, и я попросту не могу пренебрегать им. И особенно тогда, когда он смотрел на меня так обезоруживающе. Особенно сейчас, когда меня немного вело от выпитого вина. Особенно после того, как он выручил меня в лицее сегодня утром. Я обязан ему сильнее, чем могло бы показаться на первый взгляд; благодаря тому, что Брум не сдал меня учителям, как сделал бы это любой другой ученик, я всё еще не вылетел с учебы с громким скандалом и записью в личном деле, после которой мне не светит ничего достойного в этой жизни. Страшно представить, что бы со мной сделал отец. А Гедеон? Он бы шкуру с меня содрал!       У меня встал ком в горле — неосознанно я представил, с каким усердием брат бы хватался за мою шею.       В конечном итоге я не хочу быть в долгу перед Оливером. Когда мне нужна была помощь, он оказался рядом и выручил меня. Теперь же моя очередь подставить плечо поддержки.       Молчание затянулось: ноги Оливера подкосились, и он, вопреки всем моим представлениям о этикете, сполз на пол вдоль по стенке. С громким рёвом парень взъерошил волосы, прижал колени к груди и бросил на меня полные противоречивых эмоций глаза. Я никогда не считал себя эмпатом, несмотря на то, что вполне мог переживать с друзьями их несчастья, перенимать чужие страдания, ставить себя на места других людей. Возможно, я ошибался, потому что конкретно сейчас я пропускал через себя весь спектр эмоций Оливера, прекрасно понимая его. Наши с ним проблемы едва схожи, но у каждой один исток — родители, а точнее, отцы. Я присел рядом, растягивая ноги по полу. Лампа несколько раз моргнула, перебои электричества в доме Скэриэла по какой-то причине происходили чаще, чем у меня. Я смутно представлял почему, но скорее всего у нас разные управляющие компании. В Ромусе тяжело найти того, кто обслуживал бы и полукровок, и чистокровных одинаково. Еще один повод сетовать на неравенство.       — Я вчера ударил отца. — стыдливо выдал я.       От того, какой взгляд упал на меня, стало тошно. Мне казалось, словно сердце обожгло ранами от колючих роз, чьи шипы и стебли неизменно обвивали его, заточая в клетку. Я сильно виноват перед отцом, забыть об этом не смогу никогда; даже если и где-то в глубине души считаю, что он тоже повинен в случившемся. Наказанием мне служили моё собственное истязание, муки совести, надоедливые мысли и апатия, накрывшая с плечами, подобно меховому тулупу в заснеженную зиму. Оливер посмотрел в мою сторону, не без огня в глазах: он хотел подробностей. Я не знаю, осуждает ли Брум меня или всё же нет… То, с каким остервенением Оливер желал добиться признание папы, говорило о его искренней преданности и симпатии. Вряд ли он поднял бы на мистера Брума руку… Впрочем, я не видел в нём неприязни. Уверен, ему просто хочется конкретики. Подарить ему желанное или нет — трудно решить.       Я отвернулся и отодвинулся, а Оливер наоборот приблизился ко мне, хватая за плечо. Настолько тёплых рук я еще никогда не чувствовал, от моих ладоней практически всегда веяло прохладой. Возможно, дело в характерах? Я более сдержанный, а Оливер — активный, любопытный. Могу представить, как пожар, горящий в его душе, становится всё ярче и жарче с каждым разом, когда в блондинистую голову приходит новая затея. Он хватил меня за щёки, заставляя посмотреть на себя. Я обомлел. Вблизи Оливер ещё сильнее напоминал Оливию, и я не мог проконтролировать свою реакцию. Я не уверен, но щёки опалило жаром — возможно, я покраснел? Бессовестно покрылся розовыми пятнами от того, что другой парень приблизился ко мне непростительно близко. Хотелось думать, что дело в выпитом вине.       — Ты правда ударил мистера Хитклифа? — проговорил он так, словно мой поступок достоин уважения.       Конечно же, я так не считал.       — Да. — медленно ответил я, хватаясь за его ладони своими. Мне хотелось скинуть руки, ставшие причиной моей неуверенности.       Брум восторженно охнул, но не убрал ладони и, уж тем более, не отстранился. Он продолжал сверлить меня взглядом, а моё сердце тем временем рухнуло вниз, вынуждая в очередной раз за сегодня испытывать головокружение. Оливер красив. Очень красив. Смазливый, такой нежный, несмотря на острый язык, очаровательный, с маленькими розовыми губами и аккуратным вздёрнутым носиком. Я никогда не видел его таким: обычно Брум крут и недоступен. Полагаю, ситуация поменялась исключительно по воле алкоголя: он открыл мне глаза на то, каким, оказывается, бывает Оливер.       Глупо отрицать: Брум в моем вкусе, особенно если учесть, что я часто засматривался на его сестру.       — Ты правда не встречаешься со Скэриэлом? — спросил меня Оливер.       Я опешил: как мы пришли к этому вопросу? С чего это вдруг? Неужели это такая неумелая попытка перевести тему разговора? Я уже хотел не отвечать, но Брум терпеливо ждал и оставаться неудовлетворённым был не намерен.       — Да, — сухо бросил я, а затем, немного подумав, добавил, — мы друзья.       — Тогда я могу тебя поцеловать? — Оливер поджал губы и немного ослабил хватку, благодаря чему я наконец мог бы убрать его руки со своего лица.       Но я не стал. Как минимум — потому что Брум наверняка расстроится. Как максимум –потому что мной одолевал шок. Из моего рта невольно вырвался истерический смешок: что-то не так с моим слухом, стоит попросить Сильвию записать меня к оториноларингологу — настолько сама мысль о том, что Оливер Брум попросил меня о поцелуе, казалась невозможной. Это мираж, вызванный алкоголем, сновидение, разыгравшаяся фантазия, несбыточная мечта — да что угодно, но точно не явь! Уголки рта, чуть дрогнув, потянулись наверх, и я не смог взять их под контроль. Моё тело не слушалось: меня бросило в жар, и меньше всего я желал сейчас узнать, что ошибся.       — Извини, — неловко проговорил я, отводя взгляд, — что ты сейчас сказал? Мне послышалось то, чего не могло быть.       — Ты всё правильно понял! — нахмурился Оливер. — Хватит придуриваться.       Если до этого я ещё мог сдерживать поток эмоций, то теперь плотину под названием «Готье Хитклиф» прорвало окончательно. Челюсть дрогнула, выдавая накопившееся напряжение, а близость с Оливером оказалась самым настоящим капканом, в который я влез по собственной глупости. Я никогда не думал о Бруме как о предмете воздыхания, а если такие мысли и пытались просочиться меж потока нескончаемого восхищения Оливией, то я старательно отсеивал их. Не видел смысла. Оливер и Оливия совершенно разные, несмотря на идентичные лица.       Я часто думал: а не вызвана ли моя любовь к Оливии тем, что она недоступна? Чем меньше шанс заполучить, тем больше хочется. После таких мыслей становилось страшно… а не разлюблю ли я её после «да», слетевшего с персиковых губ чистокровной? Я никогда не целовался, но много раз представлял себе, какого это; тогда мне думалось, что я буду смелым и возьму инициативу в свои руки, но сейчас я резко осознал, как сильно ошибся.       — Готье. — Оливер зовёт меня, но я слышу так же плохо, как если бы между нами было еще с десяток галдящих людей. Конечно, это было не так — в тесной ванной только я и он, а между нами нет лишнего пространства, сколько не ищи. — Готье, посмотри на меня.       Я противился, поскольку был уверен: стоит мне увидеть припорошенный возбуждением взгляд Брума, я сдамся. Вскину белый флаг, доверюсь и соглашусь — предам ту трепетную любовь к Оливии, которой жил последние года.       — Оливер, хватит, — выдыхаю я, — я не смогу отказать.       — Я же говорил, Готье, — мне показалось, что его голос стал в разы слаще, чем когда-либо до этого, — ты нам с Оливией нравишься.       Я опешил.       — Брешешь, — жалобно проблеял я. Слишком эта ситуация меня взволновала.       — Нет же! — горячо запротестовал Брум. — Если бы мы играли в бутылочку, и она указала на тебя… Чёрт, да если бы ты выбрал «действие», я бы потребовал от тебя поцелуя.       — В тебе говорит алкоголь.       И всё же я не смог устоять перед пожирающим желанием перевести взгляд на Оливера: я был уверен, что не увижу там и капли искренности. Точно, это очередная шутка, которая просто немного вышла из-под контроля; ничего особенного. Брум глумится над моими чувствами к своей сестре. Просто веселится, поддаваясь азарту, вызванному спиртом. Он абсолютно точно несерьёзен в высказываниях, да и как я мог нравиться им, если все годы до этого мы оставались максимум приятелями? Неосознанно я приводил всё больше и больше аргументов в сторону собственной правоты — они успокаивали. Осмелев, я наконец решился выполнить такую, казалось бы, простую просьбу, но тут же пожалел о своём же выборе.       В тот миг, когда я посмотрел на него, я явственно уловил, как зрачки Оливера увеличились в размерах, как если бы он смотрел на того, кто ему действительно нравится. Глаза Брума — необлагороженное поле, давно заросшее свежей травой; где-то там, под вымокшими после дождя листьями, ютятся божьи коровки-огоньки, вылетающие на волю каждый раз, как у Брума появлялась новая затея, к воплощению которой он относился со всей серьёзностью.       Такой идеей стала наша близость.       — Поцелуй меня, Готье. — жалобно просит Оливер.       Я плавлюсь, как мороженое, под жарким солнцем Греции; уверен, ярко-розовые пятна уже переползли на шею и плечи, наглядно показывая Оливеру, как его слова влияют на меня. Доселе туго завязанные простыни немного сползли вниз. Чёрт, ну и почему всё происходит именно тогда, когда на нас хитоны? Сейчас между мной и Оливером слишком мало ткани, а сам он непростительно близко. Я сглатываю набежавшую слюну, не решаясь что-либо предпринимать. Мне думается, что даже вздох равносилен запретному поцелую — между нашими лицами едва ли с десяток сантиметров. Мы дышим одним воздухом, его руки греют и без этого пылающие щёки, а мой взгляд мечется в попытках сфокусироваться на чём угодно, лишь бы не на Оливере.       — Ты пожалеешь. — единственный ответ, на который у меня хватает сил.       — Я? — Он наигранно удивился. — Ни капли. А ты?       Уголки его губ тронула улыбка. Чёрт, ладно. Была не была.       — Нет.       Я никогда не целовался, но много фантазировал о том, как бы мог случиться мой первый раз. Во всех снах разные сцены и декорации, но главные актёры неизменно я и Оливия. Я представлял, как в одну руку возьму её нежную ладонь, а другой поглажу светлые волосы, в тот момент, когда наши губы соприкоснутся. И уж никак я не мог предположить, что вместо Оливии будет её брат.       Немного оробев, я с тяжелым вздохом поддаюсь вперёд, невесомо касаясь губами губ Оливера. Уж лучше я поцелую его первым, чем продолжу вести себя как стеснительная барышня — пусть хоть что-то из моих фантазий исполнится наяву. Мы целуемся неуверенно, узнавая друг друга, вовсе не углубляя; детский, невинный и полный противоречивых эмоций поцелуй. Брум не сопротивлялся и не пытался вести — он плыл со мной по течению, дожидаясь, пока я сам дойду до того, чтобы перевести всё в более существенное направление. Для меня это — настоящий подарок. Я не готов спешить: мне хочется растянуть удовольствие, чтобы навсегда запомнить эти мгновения такими, какими они и являются. Немного пьяными, совсем неумелыми, стеснительными, но оттого не менее захватывающими. Чуть отстранившись, я сжал губы, ощущая на них еле уловимую влажность — Оливер пользовался гигиенической помадой? Впрочем, не важно: уже через секунду я вновь поцеловал его, на этот раз с языком. Брум охнул, а затем закинул ладонь на мои полу-оголенные плечи, залезая пальчиками под ткань тоги. Я млею, неуверенно убирая руку на его колено. На вкус Оливер прям как бутылка вина, которую мы пили — уверен, он чувствует то же самое. Я поддаюсь вперед, немного нависая над Брумом; по коже пробежали мурашки. Мне думалось только о том, как же странно целовать Оливера после всех тех лет, когда мы были едва знакомы. Мне нравилась его сестра, а он, будучи точной её копией, тем более. Впрочем, мне не хотелось думать об Оливере, как о замене Оливии.       Брум классно целуется. Не так неумело, как я, старательно и очень возбуждающе. Он опытен. От этого факта внутри меня ненадолго, даже если и на секунду, закипает злость. С громким выдохом я толкаю Оливера на пол, разрываю поцелуй, но уже вскоре, возвышаясь, продолжаю лобзания. Брум мычит и постанывает, но не предпринимает даже малейших попыток остановить меня. Значит не против. Колено удачно ложится между его ног, а сам я становлюсь напористым. Наш до этого сладкий и невинный поцелуй приобрёл оттенки страсти, припорошённые возбуждением и желанием, и хоть я точно знал, что ничего ещё более запретного с Оливером я делать не буду, мой организм был категорически не согласен. Член предательски встал, но я проигнорировал его, продолжая старательно целовать парня.       Наконец, спустя пару минут, я отстранился от него, и мы одновременно облизнулись. Только сейчас я смог лицезреть то, каким сделалось лицо Оливера — румяным, проказливым и счастливым. Губы обожгло жаром, как если бы они обветрились на морозе, но я всё равно провел по ним языком, увлажняя. За свободными брюками моего стояка не было видно, и слава Богу — такого унижения я бы не пережил. Я сел на пол, приложив едва вспотевший затылок к холодной плитке; Оливер неуклюже повторил за мной, но расположился напротив. По его мимике трудно сказать, о чём он думает, но в плохом настроении Брум явно не был — хороший знак. Надеюсь, теперь он и Оливия перестанут ругаться? Хотя бы до конца вечера. Мой взгляд небрежно падает на растрёпанного одноклассника. Да уж, спустись он в таком виде вниз, наверняка привлечет к себе сразу три пары любопытных глаз. И Шерлоком быть не нужно, чтобы догадаться о том, как же я в итоге его успокоил.       — Ну ты и даешь, Хитклиф, — лыбится Брум.       Я нахмурился.       — Что?       Оливер развел руками:       — Ты повалил меня на пол, бесстыжий! А ведь в начале строил из себя недотрогу.       Вместо ответа я сдержанно покашлял, как бы отрезая себя от дальнейшего диалога. Обсуждать произошедшее не было желания и сил: я почувствовал настолько сильную усталость, что с удовольствием поехал бы домой прямо сейчас. Если, конечно, не был бы уверен — стоит моим ногам переступить порог, и меня будет поджидать выговор. Гедеон видел меня в лицее, он знает, что я был в чужой рубашке, и он абсолютно точно догадывается, что сегодня я был втянут в драку. Вопросов не избежать, но момент экзекуции можно оттянуть, чем я, собственно, и занимался.       Кажется, Оливер почувствовал моё ухудшившееся настроение, и понял его по-своему.       — Жалеешь? — огорчённо спросил он.       Я вновь окинул его взглядом. Красивый. Нет, я абсолютно точно не расстроен. Чуть улыбнувшись, сам того не понимая, я положил руку на его светлые пряди, чуть приглаживая их. Так хотя бы не будет понятно, что он валялся на полу.       — Нет. И вряд ли буду, — убрав ладонь, я еще недолго посмотрел на него. Точная копия Оливии, девушки, которая мне так нравилась. Я поцеловал его, и он был не против, как тут я могу пожалеть? — Нам пора возвращаться.       Я уже собирался встать, как вдруг почувствовал ладони на своей груди — Брум удержал меня на месте. Я вопросительно поднял бровь, и уже собирался спросить его, что он делает, как вдруг Оливер резко содрал с меня тогу, полностью оголяя плечо. Не ожидавший такого, я обомлел и не знал, как реагировать. Сердце защемило, дыхание спёрло, а мир будто замер; парень передо мной резко склонился, прижимаясь губами к ключице. В следующий миг стало немного больно, и я вскрикнул, дёргаясь. Я хотел убрать от себя Брума, который, как мне показалось, меня укусил, но он уже отстранился сам, набрасывая ткань простыни на место. Хитро улыбаясь, Оливер поднялся на ноги, тоже поправляя хитон. Он быстро глянул на себя в зеркало: довольный своим внешним видом поспешил убежать к двери, пока я по-прежнему сидел на холодной плитке. Я уже думал, он бросит меня одного, но Брум замер в проходе.       — Это чтобы ты помнил о своих словах, — сказал он напоследок и скрылся из виду.       На ватных ногах я встал и еле дополз до зеркала. На моей коже алел яркий засос, который с горем пополам можно было спрятать под тканью хитона.