Мой Афелий

Слова, сказанные Оливером, откровенно говоря, ввели меня в ступор. «Я влюбился», — звучало из чужих уст не как вызванное алкоголем откровение, а как суровый приговор, вынесенный мне за все те грязные дела, которыми я не чурался промышлять в последнее время. Щеки обожгло румянцем, дышать — значит опалять легкие душащим жаром. Почему-то мне не пришло в голову, что речь может быть не обо мне; я был уверен, практически убеждён, что еще чуть-чуть, и Брум признается мне в чувствах. Как это часто бывает в глупых романах, которыми зачитываются одноклассницы: я влюблен, но в кого — не скажу! Догадайся, и в какой-то момент, быть может, я открою тебе свою самую заветную тайну. Думал, Оливер чуть умнее. По крайней мере, мне хотелось в это верить. — Оливер... — я не знал, как подобрать слова. Казалось, что резкие выражения только больше расстроят и без того огорченного Брума. Его взгляд, затуманенный выпивкой, уткнулся в меня. В какой-то миг мне стало его жаль. Он ведь прошел весь этот путь до моего дома в полном одиночестве, почти ночью, наверняка надеясь, что я отвечу взаимностью, но я попросту не мог этого сделать. Один поцелуй ничего не значит. Мне нравилась его сестра, да и я никогда не замечал, чтобы меня привлекали парни. Решив, что я должен обрубить все надежды Брума на корню, я уже собирался ему ответить, как вдруг он перебил меня, выставив одну из рук вперед, тем самым почти коснувшись ладонью носа: — Стой! Сначала я скажу всё, что хочу, а потом уже послушаю твоё мнение. *** Давно стемнело. Светильник мягко щекотал страницы новой книги, суть которой я никак не мог понять, даже после того, как перечитал содержимое листа несколько раз подряд. Небольшой чайничек с благороднейшим из напитков подогревался свечой-таблеткой. В неё время от времени я тыкал пальцем, отчего расплавленный воск приятно обволакивал подушечку. Баловство, да и только. Чай был великолепен, как и всегда. Сильвия, знавшая меня с младенчества, тонко чувствовала любые мои душевные терзания. Наверное, даже лучше, чем я сам. Каждый раз, когда тяжелые мысли закрадывались в голову, а тревожность била по ушам, она приносила мне успокаивающий напиток, в который вложила свои душу и поддержку. Почти как мама. В такие дни меня удивляло, как чистокровные, воспитанные полукровными няньками, начинают ненавидеть их с возрастом. Оливер Брум уже как час спал в гостевой комнате, а я всё никак не мог собраться с мыслями после нашего разговора по душам. Хоть я и ждал, что он признается мне в чувствах, на деле всё оказалось куда более прозрачно, и, пожалуй, я снова накрутил себя ненужными доводами. Сделав мысленную пометку, что отныне буду внимательнее, я с удовольствием выпил чай до дна. Скэриэл сегодня не придёт, поэтому клетка с Килли осталась стоять на подоконнике. Птица прыгала по прутьям, своими когтистыми лапами царапая их. Неприятный звук резал по ушам, и я поморщился. «Тебе хочется на волю, да?» — в сердцах задался я вопросом, смотря на канарейку. Я видел в ней отражение себя самого и с горечью признавал, что хотел бы для нас лучшей жизни. Ничего ведь не случится, если я отпущу ее полетать? Домашняя работа была давно сделана, но я не мог приступить к отдыху и расслабиться – тревожные мысли никогда не отступали. Помимо неожиданно вскрывшейся правды про императорскую семью, в моей жизни случилась еще одна перемена, которую я тоже мог с лёгкостью назвать словом «головоломка». Брумы и Бёрко — два разных рода, вероятно, кровно почти не связанных, но именно они мешали спать по ночам. Одни — буквально, вторые, слава Богу, пока только в переносном значении. Оливер, его поцелуй и проблемы, которыми он поделился со мной, его ясные глаза и подсолнухи, украшающие рубашку, его любовь к Ахиллесу и Патроклу, зачитывание «Илиадой» и буйный характер — это беспокоило едва ли меньше, чем трон. Его короткое «я влюбился» воспринималось как обращение в мой адрес, и мне не хотелось думать почему. Ни на мгновение мне не представлялось, что речь бы пошла о другом человеке. Я не настолько в себе уверен, как Скэриэл или Гедеон. Я обычен настолько, что в свои семнадцать ни разу не получал любовных откровений. Никогда не замечал, что могу быть настолько эгоистичным, чтобы отвергнуть человека, который даже не признавался мне в чувствах. Растянувшись на столе, я положил голову на плечо, со спокойной душой отпуская ситуацию. Мы все видим лишь внешнее, без глубины, никто не должен терпеть наказания за мысли. И я не буду. Пока Оливер спал в комнате для гостей, я больше всего беспокоился о брате. Мне не хотелось тревожить его покой, особенно, если учесть, что Гедеон, находясь дома, рассчитывал на тишину и порядок. Он не любил шум, в чём я с ним, впрочем, солидарен. Оливер же... Ну, учитывая его состояние, я предполагал, что устроить переполох он хоть и мог, но вряд ли станет. При мыслях о Бруме неожиданно вспомнилось, в кого же тот влюблён. Маленькая тайна, которую разделяли лишь мы и — как я понял — Оливия. Это удивляло. Если честно, никогда бы не подумал, что Оливер и Бернард — пара. Значит, вот какие парни ему нравятся? «Те, кто старше», — кольнуло осознание. «Я тоже был старше, старше почти на год», — смущенно признал я. Этого достаточно? Меня это не интересовало всерьёз, просто стало любопытно: а у близнецов предпочтения схожи? Ведь если так рассудить, раз Оливеру нравятся парни постарше, то и Оливия могла бы... Ударившись головой о стол, я не удержался от лёгкого недовольного стона. К черту Бернарда, о нём позднее. Может, почитать? Попрактиковаться в материи? Прогуляться? Что угодно, лишь бы унять водоворот надоедливых мыслей, каждая из которых краше предыдущей. Несмотря на позднее время, я и не думал ложиться спать, однако развеяться было необходимо, и я решил спуститься на кухню. Сегодня готовила Лора. Как я знал — тыквенный пирог. Я больше любил яблочный, но и против тыквы ничего не имел, особенно если учесть, что совсем недавно прошел Хэллоуин, и тыкв в доме хватало с избытком. Перед тем как выйти из комнаты, я глянул на часы. Почти девять. Не слишком поздно для небольшого перекуса, ругаться не будут. Тем более что я и так ел весьма нечасто. Так как дома были Оливер (я не сомневался, что он сладко спит в своей комнате, но всё же) и Гедеон, перед выходом имело смысл проверить внешний вид. Взлохмаченные волосы стоило уложить, а задравшийся воротник пижамы — поправить. Поражало, что Гедеон в любой ситуации оставался максимально опрятным, в то время как я, даже сидя за уроками, превращался в неотёсанного низшего. Гедеон лучше справлялся с материей; он отличался от меня и внешне, и внутренне — брату хорошо давалась учёба, и, несмотря на его выраженную интроверсию, люди тянулись к нему, хотели общения, желали внимания. Когда-то его внимания хотел и я, а потом осознал, что решение Гедеона дистанцироваться вызвано тем, насколько мы разные. Я смирился с этим. А потом начал его бояться. Когда проходил мимо его комнаты, я повернул голову на закрытую дверь — закрытую точно так же, как и моя всегда закрыта от него. Я смотрел, пожалуй, слишком долго. Хотел ли я постучать? Хотел ли зайти, спросить, почему он не спит, хотел ли пригласить отведать тыквенный пирог вместе, а быть может, хотел крепко обнять и рассказать, как сильно бытие приёмного ребенка мне в тягость? Спустя мгновения я стиснул зубы и пошел дальше, запрещая себе задаваться этими вопросами. Совсем скоро я осознал, что для Гедеона я — приёмный младший брат, ошибка и проблема. Ни больше, ни меньше. И всё же продолжил думать. Два ровных куска пирога — я был голоден — крутились в микроволновой печи, а я, загипнотизированный этим процессом, погружался в семейные дилеммы всё глубже. Начинало складываться впечатление, что у всех моих знакомых плохие отношения с родственниками. Было даже смешно. Оливера презирает отец, а он в свою очередь испытывает зависть к Оливии. Скэриэл вырос в детском доме, и из семьи у него только дядя. Ровно такая же ситуация у Леона; у Люмьера же не осталось даже этого. Если бы я не был знаком со Скэриэлом, то подумал бы, что семейные интриги — удел чистокровных. Эти мысли, пожалуй, были самыми ненужными среди прочих. Есть на кухне не хотелось.Дубовый стол не внушал доверия, а только сильнее погружал в переживания. В конце концов, именно прячась под ним, я узнал, что наследник. Тот день навсегда отпечатался в памяти. Украв из холодильника баллон со взбитыми сливками, — чтобы выдавить их сверху пирога, естественно, — я уже планировал пойти назад в комнату, как вдруг услышал чьи-то копошения над головой. Не такая уж редкость — прислуга почти всегда свободно перемещалась по дому, но именно в этих звуках меня что-то очень сильно напрягло. Неужто Гедеон решил перекусить, как и я? Пересекаясь с ним, я неминуемо чувствовал себя подавленным или пристыжённым. За что конкретно — не всегда понятно. А ведь он еще не знал, что Оливер остался на ночёвку (если, конечно, Сильвия ему не рассказала). Гедеон будет ругаться? Во всяком случае несомненно обвинит в выборе неподходящей компании и скажет, что следом за Скэриэлом я тащу в дом пьяных чистокровных. Схватив горячую тарелку, я решил вернуться в свою комнату как можно скорее. Поднимаясь по лестнице, я никак не мог подумать, что наткнусь на Оливера. Это было так нелепо: стоять в тусклом коридоре с тарелкой пирога в одной пижаме и смотреть, как не до конца трезвый Брум открывает дверь в комнату брата. Меня словно окатило холодной водой, на мгновение я потерял дар речи, пока не сообразил, что, если я ничего не предприму, то случится непоправимое. — Оливер, — позвал я в последний момент. Он остановился, непонимающе огляделся и уставился на меня так, словно видел впервые. — Готье? — спросил он сонно, — я думал, ты у себя. — Это комната Гедеона, — сообщил я, в сердцах радуясь, что, раз брат молчит, то, скорее всего, он в ванной комнате, — пойдем отсюда быстрее, он не будет рад гостям. Оливер выглядел сконфуженно, но послушно прикрыл дверь. — Прости, от меня одни хлопоты, да? — спросил он таким голосом, что становилось неловко. «Пустяки», — хотелось ответить, но на деле я понимал, что Брум прав. От него и впрямь было много проблем, и попытки вломиться к Гедеону далеко не самые серьёзные из них. Куда сильнее меня беспокоил тот поцелуй, который я хоть и забыл, но всё равно вспоминал каждый раз, глядя на золотую копну волос. Брум неуклюже тупил взгляд, под его глазами залегли синяки. Одетый в мою пижаму, он казался мне таким домашним, что я невольно замечтался, как бы Оливия выглядела, надень она мою одежду? Была бы она такой же комфортной или же наоборот — вызывала чувства куда более горячие, необузданные? Пока мы шли в комнату, мне думалось: а смог бы я еще раз поцеловать Брума? Представлял бы я Оливию или же отдавал себе отчёт, что нагло пользуюсь их с Оливером похожестью? Его персиковые губы, чуть влажные от блеска и вина; их вкус напоминал бы мне любимую жвачку или же носил отпечаток алкоголя, пьянил меня ничуть не меньше настоящего спиртного, вынуждал желать. Их схожесть наводила на неправильные мысли, она заставляла меня думать о нём как о чём-то большем, чем просто однокласснике. Она побуждала меня поступать эгоистично. «Император эгоистом быть не может», — понимал я, запрещая себе размышлять о Брумах в целом. — Я поспал, но совсем чуть-чуть, — сообщил Оливер, прикрывая за нами дверь. В моей комнате всё было по-старому. — Хорошо. Скэриэла сегодня не будет, поэтому, если хочешь, можешь спать у меня. На самом деле мне просто не хотелось, чтобы Брум слонялся по дому. То, что брат был в душе, — счастливое совпадение, удачное вращение колеса фортуны, благословение. В другой раз может не повезти, и тогда Гедеон обязательно меня накажет. — Ты побледнел, — констатировал Оливер. Я со стуком поставил тарелку на стол, лишь сейчас понимая, что застыл с ней в пространстве, в очередной раз размышляя о поцелуях, – зря я, наверное, приехал. Еще не поздно вызвать такси, так что... — Нет, — резко прервал я, садясь на стул, — не в тебе дело, просто... Есть вещи, которые меня беспокоят, но я не в настроении о них говорить. Тебе не нужно никуда уезжать в такое время. Оливер замолчал, и я напрягся. Наши взгляды встретились, и Брум более не казался мне таким пьяным, как раньше; напротив, его цепкие глаза наполнились присущей ему осмысленностью. Он — критик. Я понял это еще по лицейским проектам, которые мы защищали вместе. Все те отрепетированные до идеала сцены, его недовольство деталями — как в нас, так и во всех окружающих. Ранее мне казалось, что Скэриэл — самый проницательный человек из тех, кого я знаю, но сейчас понимал, что ошибался. Оливер, когда хочет, видит если не глубже, то однозначно чётче. — У тебя проблемы с братом? — спросил он, делая шаг в мою сторону, — Гедеон, так? Тот ослепительно прекрасный парень, который недавно приезжал в лицей от лица академии. Я отвёл взгляд. — Не понимаю, о чём ты. Он не поверил мне, но всё же кивнул куда-то в пустоту, прежде чем заявил: — С братом, похоже, проблемы есть, но думаешь ты точно не о нём, — он вновь сделал шаг вперёд. Потом ещё и ещё, пока между нами не осталось и метра. Сидя на стуле, я был ошарашен тем, как близко он подошел. Я собирался встать, но он толкнул меня назад (он такой сильный?) и внимательно осмотрел, — она тебе нравится, да? Моя сестра?