i don't wanna be a loner

– Открой доступ, – механический голос снова сдавил виски и Дима выматерился сквозь зубы. За последние два часа запрос повторялся каждые три минуты и чем дальше, тем больше от него тянуло сблевать. Нет, он любил голос Толи и внутри поднималась ебаная тревога, когда тот долго молчал, но в такие моменты хотелось вырвать из головы фиксирующие панели и не слышать больше ничего. – Открой доступ. – Нет, – Дима пытался не обращать внимания ни на голос, ни на всплывающие на экране запросы. – Пожалуйста, – Толя наконец сменил шарманку. Вспомнил, что слезливыми интонациями в голосе можно добиться большего, но сегодня ему не помогло бы даже это. Не потому что Диме было жалко. И совсем не потому что в той части, закрытой на замок, хранились какие-то до жути важные и секретные вещи, конечно нет, обычно ко всему, к чему был доступ у Димы, Толе автоматически давался ключ, но что-то одно он запер и запер только ночью, когда дошел до того, что больше не мог иначе. Если он от этого так сильно сходил с ума, оставалось лишь догадываться, что происходило с Толей. – Можешь не стараться, я не открою. Я не хочу, чтобы ты постоянно видел.. это. – Не называй его этим! – Толя вызверился моментально. – Он не это! И ты не можешь смотреть сам, но запрещать смотреть мне, это просто… Просто нечестно. Я тоже имею право знать, ты ведь не скажешь мне нихуя, даже если с ним что-то случится. – Он в порядке, – Дима прижал пальцы к вискам. Он мог отключить звук. Мог закрыть Толю в стенах сознания, заглушить насовсем, но знал, что за это его не простят. Хотя за столько времени у них накопилось слишком много вещей, за которые Дима не заслуживал прощения. Он не заслуживал прощения даже за то, что Толя звучал исключительно в его голове, в то время как по кабинету разносился лишь тихий шелест принтера. – Ты смотрел, – это не вопрос, это утверждение, и Дима устало кивает. Смотрел. В панике пролистывая на телефоне, жадно вглядываясь в изображение, пытаясь найти что-то похожее и – самое страшное – находя. – В последний раз, Дим. Последний. Я тоже имею право попрощаться. Я больше не буду спорить, ты закроешь насовсем, только сейчас.. Позволь мне попрощаться с ним. Пожалуйста. – Ладно. – долго сопротивляться он не мог. А еще ощущал, что Толя прав, что он имеет право на какое-то прощание. Толя имел право на все, он вообще не должен был его ограничивать и пользовался своей властью над ним. Дима просто хотел как лучше. Он стучит по кнопкам, пока панель не загорается зеленым и вкладки не начинают открываться на экране, являя то, что Дима так хотел спрятать и что Толя так хотел найти. Хочет не смотреть, но не может, все равно поднимает взгляд, жадно всматривается в пиксели, складывающиеся в изображение. Одинокий завиток челки, голубые глаза, знакомые, вызывающие болезненный ком в горле, костюм с выпускного, какие-то люди рядом. В их лица Дима обычно даже не вглядывается. Фотографии пролистываются на экране, пока Толя, очевидно, не задерживается на одной. – Какого черта? – если бы Толя мог, он бы начал стучать по стенам его черепной коробки. – Это че такое? С кем он? – А че ты хотел, парню сколько уже, восемнадцать точно есть, – Дима, конечно, лукавил, он знал возраст точно вплоть до дня и мог бы даже прикинуть часы. – Девятнадцать ему, – Толя сейчас должен был закатить глаза. – Все равно, за ним что, вообще не следят? – Он уже взрослый. Даже для того, чтобы объебываться всяким дерьмом, – Дима бросил взгляд на фото и прищурился, разглядывая огромные зрачки. Даже с такими болтами было видно, что глаза-то голубые. Предательски знакомые глаза. В нем все было знакомо. Непонятно, как, ведь можно было унаследовать ямочку на щеке или черты лица, но нельзя было позу, нахмуренные бровки, инотации, улыбку. Нельзя было, а у него получилось. – Он в России, – Толя снова подал голос. – Он переехал, Дим. – Нас это не касается, – он отрезал, хотя внутри что-то противоречиво завыло. Это даже не был Толя, у него самого внутри сжималось и разрывалось от своих слов. Как “не касается”, когда только их это и касается на самом деле? Как “нельзя”? Почему нельзя, разве после всего они не заслужили хотя бы взглянуть, посмотреть, дотронуться? Он же не узнает, он никогда не узнает сам.. Но хотя бы один из них должен был смотреть на ситуацию с холодной головой и Дима возложил эту роль, понимая, что на них лежит слишком большая ответственность. И понимая, что это станет еще одной вещью, за которую Толя будет его ненавидеть. – Чего ты от меня хочешь? – Дима глубоко вдохнул и выдохнул. Нужно было успокоиться. В конце концов, чем бы он ни занимался здесь, за тремя герметичными дверьми особо охраняемого кабинета, он все еще находился на работе, под неустанным наблюдением. Каждый выход из системы фиксировался, конечно, Дима ведь сам был одним из тех, кто проектировал эти камеры. У него хватило мозгов, чтобы ни камеры, ни сама программа не улавливали то, что он смотрел, однако по спине всегда бежал холодок, стоило ему подумать о том, что будет, если станет известно. О Толе в его голове, о нем. С Толей бы ничего не смогли сделать, только прикончить носитель, а вот… О нем никто не должен был узнать. Дима бы пристрелил себя сам в тот момент, когда они захотели бы использовать его как инструмент давления. Он еще раз посмотрел в пиксели, из которых на экране складывались знакомые голубые глаза, и закрыл программу. Тяжелые двери RuggsTec Entertainment открылись, а потом закрылись за чужими спинами, как захлопывалась ловушка для мышей, беззвучно и зловеще. Дима наблюдал за этим без особого удовольствия, но корпоративная культура обязывала приветствовать новичков, хотя и без этого все понимали – это первая и последняя их встреча. Дима ни с кем не взаимодействовал, не делил кабинет, не делился планами, он окружил себя проводами и одиночеством, и его это устраивало. Толя не разговаривал с ним уже неделю, их последний разговор состоялся тогда, перед фотографиями, Дима в последний раз напомнил, что они сделали, и больше не получил в ответ ни слова. Толя наказывал его молчанием. Хотя, наверняка, он страдал из-за него не меньше, но знал, как заставить страдать Диму и делал это теперь с особенным удовольствием. Дима принимал. Он заслужил это, он заслужил куда больше, чем тотальное игнорирование, но это было все, что Толя мог сделать в своем положении. И его молчание было куда тяжелее всех криков, от которых раскалывалась голова и начинало мутить. Молчание заставляло Диму думать, что он снова один. – Выпусти меня! Выпусти! – от крика фиксатор на виске перегрелся и Дима впился зубами в собственную руку, чтобы не заорать от боли. Он пытался успокоить Толю, но ничего не выходило, тот был в бешенстве и в отчаянии, бился головой о стены и орал, пытаясь выбраться из клетки. Разумеется, клетки не было. Как не было стен и даже головы, разбитой о них, как не было голосовых связок для крика, ничего, кроме сознания, отныне существующего лишь в рамках диминой головы. И чем лучше Толя это понимал, тем в большую истерику впадал, тем сильнее бился, стараясь выбраться на волю. Они лежали на полу лаборатории. Дима отпустил руку, когда стало легче дышать, и только тогда почувствовал привкус крови, понимая, что прокусил кожу. Это было меньшей из его проблем. – Толь, пожалуйста.. – он пытался достучаться до чужого сознания, но не мог. – Что ты сделал?! Что ты сделал, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? – выкричавшись, Толя будто успокоился, хотя Дима все равно ощущал нестерпимую боль, не только в голове, во всем теле и глубоко внутри, там, где стальные пластины не могли защитить его от воздействия. Ему было больно не меньше. – Что ты сделал с ним, Дим? Скажи мне, почему? Зачем ты… – Дмитрий, как я рад, что вы посетили это мероприятие! Обычно вас не дождешься, – стоило Диме вынырнуть из своего личного ада воспоминаний, как его настиг другой ад, общественный. Высокий мужчина быстрым шагом приближался к нему, и даже сбежать уже не вышло бы. Пришлось натягивать вымученную улыбку и пожимать широкую ладонь. – Постарался найти время. – А я как раз рассказывал о вас юному поколению. Вы даже не представляете, каких усилий мне стоило выбить этого молодого человека в наш филиал, невероятные способности в таком юном возрасте! А согласился он, Дмитрий, лишь с тем условием, что сможет работать под вашим началом. – если до этого Дима бегал мыслями по тому, как часто Александр делает акцент на слове “юный”, то в этот момент напрягся всем телом. – Знакомьтесь, теперь это наш новый научный сотрудник и ваш персональный подопечный. Мужчина сделал шаг в сторону и внутри у Димы что-то оборвалось. Он смотрел прямо в чужие голубые глаза напротив и чувствовал, как медленно холодеет. Меньше метра. Совсем рядом. – Леонид, – его вывела из ступора протянутая ладонь, и Дима пожал ее, все еще не в состоянии вымолвить ни слова. Л е о н и д. Одинокий завиток челки, ямочки на щеках – он не улыбался, но Дима знал, что они там были – худые плечи, скрытые под форменным черным пальто. Александр еще что-то сказал, но Дима даже не пытался вслушиваться. – У него твой голос, – это шепнул Толя, где-то на подкорке сознания, и этим окончательно вернул Диму на место, в зал, где кроме них были и другие люди. – Можно просто Леня, если что, – он заметно нервничал, то ли из-за встречи, то ли из-за того, что Дима непозволительно долго и крепко сжимал его ладонь в своей. – Я за вами с четырнадцати лет слежу! Я знаю, вы почти нигде не публикуетесь, но я нашел несколько старых статей, еще до основания RuggsTec и ваши разработки, они просто невероятные! Я даже напрашивался в испытательную группу, но тогда не взяли, а сейчас вы новых не набираете, ну и я… Казалось, сейчас он задохнется от избытка чувств. Дима не прерывал, позволил себе стоять и глупо улыбаться, засунув руки в карманы пальто, чтобы не манило так сильно прикоснуться. Прямо сейчас он смотрел на свою копию, меньше на голову, меньше побитую жизнью и протезами. Оказалось, чтобы сходить с ума, фотографии не нужны. – Я буду очень рад работать с вами. – Леонид скромно сцепил руки за спиной и улыбнулся. Знал бы он, что каждой своей улыбкой заставляет чужую душу трещать по швам. – Сколько тебе лет? – Дима знал, сколько, он знал точно до дня и мог бы посчитать по часам. – Девятнадцать. Я знаю, что обычно на работу принимают с двадцати одного, но я проходил стажировку в Сиднее и там немного другие правила, кроме того мне сказали, что их очень заинтересовала моя статья об устройстве первых разработок RuggsTec. – Но их нигде не публиковали. – Я знаю, да. Ко мне попал один из образцов протезов того времени, он конечно был уже совсем нерабочий и сломанный, но мне разрешили его разобрать и я понял, что там использовалась прямая связь с нервами на основе… – Ты сам? – Дима растерянно моргнул. – Ну да. Сейчас уже другая технология, но тогда это ведь было настоящим прорывом! И это ведь все вы придумали, правда? – в глазах у Лени горел такой восторг, что Дима даже не мог посметь спрашивать о том, как тот вообще все это провернул. Огромная работа для пацана. Разумеется, он сам когда-то до всего этого додумался, но ему было больше, чем сейчас Лене. А ведь Дима тогда был не один. – У меня был… напарник, – он старался держать лицо дружелюбным, но в голове его снова раз за разом разбирало по кирпичикам. Толя не кричал, он сохранял тишину, но Дима слишком хорошо чувствовал все, что с ним происходило. – Правда? А я никогда он нем не слышал. – Он.. Мы не смогли больше работать вместе. – Дима выдавливает из себя еще одну улыбку, стараясь выглядеть как можно более заинтересованным. Видит, как Лене эта заинтересованность необходима, как тот ей дышит, как дышит своим кумиром, и поддается, оказывается совсем легко поддаться, когда он где-то здесь, совсем рядом, когда не за тысячи километров, когда его не отделяет океан. Когда он стоит напротив. Дима поддается, потому что не может по-другому. – Кофе, – голос над ухом выдергивает Диму из вороха мыслей. Он переводит взгляд с компьютера на Леню и после недоумевающе смотрит на стакан в чужих руках. – Чего? – Я принес кофе, – Леня стоит с тем же нечитаемым выражением на лице и ставит стакан на стол. – Не знал, какой тебе нравится, так что взял на свой вкус. – Я не просил, – Дима закусывает губу сразу же, стоит ему это произнести, потому что через все сознание эхом прокатывается ты охуел что ли, скажи спасибо! – Но все равно спасибо, я заебался тут. – Я так и понял, – Леня улыбается и тащит второй стул ближе. За прошедшие пару недель он легко обжился в тесном, утыканном мониторами кабинете. До этого никто не выдерживал с Димой больше, чем пары дней, он всегда существовал в каком-то своем вакууме, с Толей в голове в качестве единственного собеседника. А Леню это ничуть не пугало и не смущало, он независимо существовал рядом, иногда нарушая молчание, чтобы показать наработки, помочь разобрать чужие и просто показать тикток с котиками. Он вообще довольно быстро преодолел ту стадию, когда вздыхаешь по кумиру издалека и смотришь на каждый его шаг с обожанием. Быстро влился, стал кем-то таким же привычным, как Толя в голове, а тот с его приходом даже перестал крыть Диму матами каждый час. Будто вернулся в норму. Голос приобрел уже давно забытые интонации и казался даже почти незнакомым. Приход Лени заставил Диму вспомнить, сколько прошло времени. А действительно, сколько? Семнадцать лет, три месяца, двадцати три дня с тех пор, как он в последний раз слышал чужой голос не внутри своего сознания, а в ушах. С тех пор, как видел его перед собой. – Пиздец мы хуево состарились, – Толя все-таки подает голос. Сейчас он делает это реже, чем раньше, но Дима чувствует, что он ощущает себя лучше. – Это я хуево состарился. – Конечно, трупы-то не стареют. – Ты не труп, – эти разговоры снова начинали сдавливать горло. Диме пришлось научиться говорить с Толей не вслух, но на его лице по-прежнему отражалось все, что он думал. – Не ври, ты не можешь знать. Скорее всего они выкинули мое тело на свалку, – на несколько секунд голос в голове смолк, а потом снова зазвучал. – Я не виню тебя за это. Я уже много наговорил тебе, но… Правда, не виню. Ты сделал все, что мог. – За семнадцать лет я мог бы написать томов восемь твоих ругательств. Дима нервно улыбается и прикасается пальцами к фиксатору на виске. Он знает, что Толя не ощущает прикосновений, но надеется, что хотя бы по жестам понимает, что именно Дима хочет донести. – Все хорошо? – голос Лени вторгается в личное пространство снова, заставляя Диму вздрогнуть. – А? – Я скинул тебе свою статью, ты говорил, что хочешь посмотреть. И еще кое-что, – Леня скромно потупил глаза в пол и, выждав для театральности секунду (научился же у кого-то, гаденыш), продолжил. – Когда я изучал твои первые работы, я нашел упоминание еще одного проекта, но больше ничего не было, так что я подумал, может фейк, а теперь интересно. Ну, вдруг реально было. Это про.. переселение человеческого сознания в новое тело. – Это.. – Дима замялся, не зная толком, что сказать. – Это был провальный проект. На первых испытаниях все полетело к хуям и его прикрыли. Толя в голове моментально возмутился, что как-как, а провальным его еще не называли, но это было лишь напускное. Толя был чудом сошедшимися обстоятельствами и молитвами. – Боже, прошу, пожалуйста.. – Дима больше не мог вспомнить ни одного святого слова, он беспомощно воздевал руки к небу, но вместо неба был лишь черный потолок. Опутанная проводами голова качалась из стороны в сторону, он словно бредил, молясь, как одержимый Богу или дьяволу, всех, кого мог вспомнить, прежде чем его собственное сознание не выдержало перенапряжения и он отключился там же, на полу, сжимая чужое ледяное тело. Когда он очнулся, Толю уже увезли. В белой больничной палате было столько света, что его моментально затошнило и стоило огромных усилий не сблевать. – Вижу, вы проснулись, – чужая фигура склонилась над койкой и Дима увидел улыбающееся лицо Александра. – Долго вы спали, Дмитрий. – Сколько? – губами шевелить получалось едва-едва, но он вспомнил все, что произошло, и резко сел, сцепив зубы от прилива боли в голове. – Четыре дня, – Александр перестал улыбаться. – Я так понял, что вы решили продолжить начатое, но использовали себя как подопытного, не так ли? В связи с этим я хочу задать вопрос: у вас получилось? Дима прижал пальцы к виску, в то место, куда наживую резал и вживлял фиксатор. Сейчас там находилась повязка. – Не знаю, нет, слишком тихо, я бы знал, если бы… Если бы вышло, – его голос сел и все сознание рухнуло куда-то вниз. Боль в голове больше не имела значения. – Я так и думал, – Александр кивнул. – Отдыхайте, восстанавливайтесь. – Стойте! – Дима снова дернулся, вырывая капельницу из руки. – Что с ним? Где он? – Ваш.. подопытный? – Дима кивнул. – При диагностике мы выяснили, что молодой человек еще может выжить, поэтому сейчас с ним проводятся реанимационные действия. Но на многое я бы не рассчитывал. Пока отдыхайте. Медсестра! – Я тогда много думал об этом. Знаешь, из области фантастики, но… Мне было интересно, как так можно сделать и я делал всякие наработки. – Леня выглядел как ребенок, принесший показать поделку из шишек. Только вместо поделок у него была нихуевого такого размера папка в руках. – Блять, тебе девятнадцать. В таком возрасте обычно ебутся и пьют, а не пишут научные работы, – Дима взял папку из чужих рук, несколько минут разглядывая мелкий аккуратный почерк. – Ты в девятнадцать придумал первый протез! – Он не работал и сломался через два дня. А это.. – Дима вздохнул. – Сколько ты над этим сидел? Ты еще кому-то показывал свои записи? – Полгода. Но это просто глупые мысли, часть идей оттуда, часть отсюда. Ничего особенного. – Леня спрятал листы обратно в папку и убрал ее в рюкзак. – Я написал их в пятнадцать. – Хотел кого-то.. переместить? – Да просто, – улыбка Лени стала совсем неловкой. – Кошку. Подумал, если людей пытались, то животных уж точно может получиться. – Я полистаю позже, если ты не против, – Дима подпер голову руками. – Хочется посмотреть, что в пятнадцать лет думал человек по поводу того, о чем я думал в двадцать. – У него твой мозг, – Толя в голове звучал спокойно. Он просто бубнил где-то рядом, не отвлекая Диму от стука клавиш. – Хотя почерк будет получше. Ты всегда писал, как еблан, я затрахался переводить твои каракули на человеческий. – Спасибо за комплимент, – Дима закатил глаза. – Я тоже очень люблю тебя, ты знаешь? – Последний раз я слышал это от тебя лет семнадцать назад. Уже успел подзабыть. – Ну извини, сложно вклинить три слова между потоками матерных выражений в мой адрес. И… он умнее меня, – Дима снова перевел взгляд на оставленную на столе папку. – Я в пятнадцать шлялся по городу и стремно пикапил учеников военшколы. – За твои стремные пикапы у тебя появился вот такой умный сын, так что подними свою жопу из кресла и сходи проверь его. Твоя пиликалка подождет. Дима не спорил. Вступать с Толей в тихие перепалки ему нравилось значительно сильнее, чем слушать его язвительные комментарии где-то совсем близко. Хотя он прекрасно знал про себя все и в особенности, что ничего, кроме язвительных комментариев, не заслуживает. Пропажа нашлась быстро, точнее сказать, откровенно отрубилась на неудобном диване за мониторами. Неудивительно, для нормальных людей уже была глубокая ночь. У тех, кто не существовал на работе, напрочь забыв про наличие своего жилья. – Пиздец мы ему задолжали, – Толя снова подал голос. Дима не стал переспрашивать, он и так понял, о чем речь. Они должны были ему слишком многое. Рисовать картинки для школы, ходить на родительские собрания, учить кататься на велике и просиживать неделями на больничных, помочь разобраться с дробями и в конце концов выбирать костюм на выпускной. И еще столько всего, что только может уместиться в семнадцать с лишним лет. Не расставаться с даже не доросшим до двух. – Как думаешь, он что-нибудь помнит? – Надеюсь, что нет. – Нам нельзя к нему привязываться, знаешь же. – Дима крутил в руках страницы, исписанные аккуратным почерком. Даже удивительно. Гораздо проще было напечатать все то же самое, но странички, исписанные мелкими ровными буквами имели свое очарование. Леня был прав, добрая часть из всего этого была лишь детскими фантазиями с каракулями карандашом на свободном месте, но то, что пятнадцатилетка почти дошел до того, на что у Димы ушло несколько лет труда, вызывало восхищение. В этом его однозначно обставили. – Знаю, – по голосу Толи было заметно, что мириться он с этим не собирается. – А ты запретишь мне к нему привязываться? Или, может, себе запретишь? Да ты смотришь на него как побитая псина, когда он не видит. – Ничего подобного, – Дима еще сильнее сгорбился над листами, хотя прекрасно знал, что в чужих словах правды гораздо больше. Он закрыл эти чувства где-то глубоко внутри, закрыл все, что могло бы напоминать о прошлом, а теперь под теплой мальчишеской улыбкой оно трещало по швам. Он облажался. Он пиздец как облажался. – Привет! Ой.. – голос вывел Диму из очередного анабиоза и вернул миру очертания и звуки. Он обернулся, неожиданно резко для себя поставив стакан на стойку. Леня вне лаборатории выглядел иначе, чем всегда. Он работал полтора месяца и к чужой фигуре в форменном пальто Дима привык слишком сильно. Толстовка с колючей проволокой и пиво в руке возвращали на землю, напоминали, что перед ним не только младший научный сотрудник, впервые защитившийся раньше, чем ему стало можно покупать пиво, но и ребенок. Самый обычный ребенок. Анализировать это на пьяную голову получалось хуже. – А я думал, ты вообще из корпуса не выходишь. – Так получилось, – говорить Лене о том, что так получилось из-за него, не стоило. И о том, что обычно Дима не пил, тоже. Он бы спился, если бы каждый раз пытался заглушить все внутри алкоголем, но теперь сорвался, Леня оказался той каплей, которая переполнила чашу и содержимое полилось через край. Остановить это могла только пара бутылок чего покрепче, одна из которых уже плескалась где-то на дне диминого желудка. – Садись. Выпей со мной или.. ты не один? – Подождут. Все равно Кирюха уже свалил блевать, так что вряд ли я им там сильно нужен. – Тогда садись, – Дима жестом попросил у бармена еще один стакан и плеснул в него виски. – Расскажи мне что-нибудь. В голове была блаженная тишина. Редкая, упоительная тишина. От этих мыслей стало еще горше. Он не имел права на эту тишину, именно эта мысль не позволяла заглушить голос Толи в голове, тот был его благословением и наказанием, Дима сделал все возможное, чтобы добиться того, что было у них сейчас, не спросив его желания, и отрекаясь от этого ощущал себя истинной мразью. – У тебя все хорошо? – по лицу Лени довольно быстро стало понятно, что виски ему не понравился, и он отставил стакан в сторону. – А не похоже? – Не похоже, – он пожал плечами, смотря полупустой стаканчик с пивом. – Похоже, что тебе очень хуево и ты не знаешь, можно ли мне доверять достаточно, чтобы рассказать. – Ускоренный курс психотерапии? – Дима хмыкнул. – Полгода прикладной психологии и семнадцать лет террора со стороны мамы и бабушки – потомственных психологов. Хоть щас могу консультации давать, если в науке не срастется, – Леня еще что-то пытался пошутить, но дальше Дима уже не слушал, он в два глотка осушил стакан и налил себе еще. Блять. Просмотр соцсетей был единственным грехом, который они взяли на себя. Пообещав однажды забыть всю информацию о новой семье, они держали слово и не выясняли ничего, кроме того, что уже знали. Хорошая, полная семья. Хороший доход. А главное, самое главное – ебаная Австралия. То место, в котором его бы не нашли, в котором его не стали бы искать. Дима поклялся не рыться в чужой жизни более, не связываться с этой семьей, забыть об их существовании и провалился. Сначала удавалось, конечно, первые годы всем, что заполняло его сознание, было еще одно сознание внутри, он сходил с ума и разрывался на куски, чувствуя себя стариком с деменцией, пока плутал по темным длинным коридорам предприятия и ломился во все закрытые двери, в попытка найти, забрать, помочь… Диме потребовалось несколько месяцев, чтобы понять: ему не отдадут тело. Он понимал это с той самой секунды, как впервые открыл глаза, но смог осознать в полной мере лишь тогда, когда в голове стих крик. Он сходил с ума или Толя сходил с ума, уже было непонятно, да и не важно, они стали одним целым, переплетались оголенными нервами, до кончиков пальцев ощущая состояние другого и не в силах отделиться друг от друга. Толя перестал кричать и перестал говорить, только иногда Дима слышал вой, а может это он сам выл, цепляясь за металлическую спинку кровати. – Верните мне его, – он стоял на коленях. Жалкий, в пропитавшейся потом больничной рубашке, с трясущимися руками. – Дмитрий, вы должны понимать, что без искусственного жизнеобеспечения этот молодой человек не жилец. Или же вы.. хотите попрощаться с ним? – Нет-нет-нет, я… – он задыхался. Стоило закрыть глаза и Дима снова падал, падал, падал в темноту. – Я не знаю, что делать, Лень, – он шумно всхлипнул, завалившись на чужое плечо так, что Леня едва не согнулся пополам, с трудом прислонив чужое тело к стене. Это не помогло и Дима медленно начал сползать вниз. – Я его потерял.. Я себя потерял, тебя.. Я все проебал, Лень. – Твою мать, – оказалось, тащить взрослого, в два раза более массивного мужика, который сам не в состоянии идти, задача не из легких. В отличие от него, Леня был практически трезвый, два стакана пива не в счет, но на то, чтобы доволочь до чужой квартиры, у него ушли практически все силы. А Дима не торопился засыпать, он все еще что-то говорил, не слишком связно, иногда срываясь на плачь. Тихий, обреченный. Он подложил под чужую голову подушку, понимая, что заставить лечь на диван все равно не сможет, и сел рядом. Совесть не позволила уйти. – Вернуть его – это все, чего я когда-то хотел, – Леня не останавливал ни поток откровений, ни поток слез, не скидывал чужие руки, он замер безмолвной фигурой, вслушиваясь в слова. – Я знаю, что не выйдет. Я забрал у него жизнь, я забрал у него семнадцать лет, я обрек его на все это… – когда чужое бормотание прекратилось и сменилось тихим отрывистым дыханием, Леня встал. Заварил кофе и направился к монитору. В лаборатории царило напряженное молчание. где-то там, за стеной, стучал по клавишам Леня. Они не говорили о той ночи с того момента, когда Дима проснулся на полу чужой квартиры и не сбежал, позорно, как мальчишка, боясь того, что мог рассказать. Толя хранил молчание. В последнее время он делал это все чаще. – Надо поговорить, – первым молчание нарушил Леня. – Только не здесь. Это важно. Он сказал это ближе к десяти утра и с того момента стрелки старомодных круглых часов словно отсчитывали остаток диминой жизни. – Я много думал о том, ну, что ты тогда сказал, – по дороге до единственного места, где никому не было до них дела, Леня тоже молчал, но заговорил, стоило ему переступить порог. – Не думаю, что тебя интересует мое мнение по этому поводу, но мне не кажется, что ты виноват… И то, что они сделали.. – Ты что-то сделал? – где-то в затылке у Димы засвербило нехорошим, пугающим чувством. Что-то было не так, совсем не так. – Забрался в архив. – Леня неловко улыбнулся и почесал в затылке. – Поговорил кое с кем. – У тебя нет доступа, – Дима нахмурился еще сильнее. Доступа в архив не было практически ни у кого, у него тем более, и чтобы туда попасть, нужно было… – Много что можно получить, надо только знать цену. Но суть не в этом, – Леня еще сильнее замялся, плюхаясь на стул. Когда он замолкал, тишину разрезал лишь звук капающего крана. – Я хотел узнать больше о том, что ты рассказал и… знаешь, чтобы поддерживать в человеке жизнь столько времени, нужно много оборудования. Пиздец как много. B RuggsTec только одно место, где есть все это и если.. если они действительно сделали все, о чем ты говорил, то он может быть только там. Стой! Стой, не говори пока, давай я все расскажу, а потом ты меня нахуй пошлешь, если что, ладно? Было неправильно, наверное, рыться в твоей личной жизни, но просто так оставить это я не могу, не могу смотреть на то, как у тебя крыша едет, ты мне как человек нравишься и все такое не суть, в общем, на. Леня порылся в карманах куртки и положил на стол маленький черный прямоугольник. – Знаю, старомодная хуйня, но работает, а если бы я на свой рабочий переместил, это бы сразу увидели. Меня же вообще не должно было там быть. Там… все, что я нашел. Только одного человека помещали в подобные условия и там есть информация о его состоянии. Если это не тот человек, можешь выкинуть, никто не узнает. – Зачем тебе это? – Дима повертел в руках небольшую флэшку. Так просто? Сколько раз он пытался взломать систему, добраться до информации, а все решалось.. чем? Сколько Леня заплатил за допуск и кому, зачем ему это было нужно? Черный завиток челки не дал ответа ни на один вопрос. – Я хочу помочь. Мне кажется, что так правильно. Что… Знаешь, если не попытаться исправить ошибки, то зачем тогда вообще все это? Тем более, ты единственный, кому я тут верю. Считай, это бонус-стимул. Можешь купить мне сигареты в благодарность, если тебя начнет мучить совесть. – Как его звали? – Леня уже открыл рот, но Дима продолжил. – Не ври, что удержался и не стал читать, ты в весь архив нос засунул, я уверен. – Черт, – он закатил глаза и постучал по столу. – Анатолий Семенов, двадцать три года, введен в стабильное состояние, показатели в норме, спустя полгода тестирований помещен в бокс специального назначения. – Что это значит? – Останавливает все биологические процессы в организме. Вообще все. Человек помещенный в такую камеру, буквально в коме на долгие годы, они следят за тем, чтобы не произошло атрофии мышц и чтобы показатели были в норме, но в этом и есть нюанс. Они следят за всем. И чисто в теории я знаю, как до него добраться, но не как забрать. Значит это все-таки он? – Он. – Дима сжимал в руке флешку и кровь стучала в висках, так громко, что заглушила бы все, что мог сказать ему Толя. – Тогда посмотри данные. Если хочешь, чтоб я помог тебе до него добраться, не знаю, купи мне сигареты. – Курить вредно, – бросил Дима, но дверь уже закрылась. – Отпусти меня, – чужой голос эхом прокатился по темноте. Дима открыл глаза. Единственным, что позволяло ему различать очертания предметов, был слабый свет монитора. – Не могу. – Можешь. Отпусти меня. – Я не смогу, мне некуда… Ты не сможешь жить без тела. – Отпусти. Выключи. Если ты вырвешь эту хуйню из своей головы, все закончится. Для нас обоих. Ты сможешь жить дальше, у тебя получится. – Я не смогу жить без вас. Не оставляй меня, Толь. Пожалуйста, не заставляй меня… – Если ты решил, нужно сделать все до конца недели, – встречи на этой кухне вошли в привычку. Леня курил сигарету за сигаретой – единственное доказательство, что он нервничал не меньше Димы. – Почему именно до конца недели? – Потому что в понедельник некий Никита Сергеевич выйдет из отпуска и обнаружит, что его личный пропуск бесследно исчез и, ну, знаешь, не очень обрадуется, – Леня затушил в пепельнице еще один бычок и нахмурился. – Что заставит сорок пять сотрудников покинуть здание одновременно? Пожарная тревога? Подожжем что-нибудь? – Я тебе подожгу, – Дима свел брови, стараясь выглядеть строже. Судя по виду, Леню это вообще не напугало, у него в глазах зажегся нехороший огонек. Когда Дима в прошлом видел этот взгляд, он три часа тащил Толю со сломанной ногой до ближайшей травмы. Умение придумывать хуевые идеи однозначно передавалось по крови. – Не обязательно что-то поджигать. Достаточно будет вывести из строя их голосовые помощники. Младшие сотрудники умные и исполнительные, хер они сунутся туда до прибытия службы спасения… – И при шумихе никто не обратит внимания, – Леня сверкнул глазами снова. – Они же все теперь таскаются с этой хуйней, а те, кто не таскается, побегут за общей массой людей. Никто не хочет умирать. Никто не хочет умирать. Почти никто. Дима снова сделал попытку достучаться до Толи, но тот не ответил. Хотел ли он жить? У Димы бы получилось переместить его сознание, но было ли это обосновано чем-то, кроме его безумного желания? Длинные белые коридоры сменяли один другой и практически не различались для тех, кто ходил по ним впервые. Но Леня явно был здесь не в первый раз. Когда он устроился, сколько прошло, не больше двух месяцев? Но он гулял по ним как по своей квартире, знал расположение каждой гребанной камеры. Дима не понимал, хочет ли он знать, как так вышло, когда шел за ним. Он больше не видел в Лене маленькое существо, которое делало первые шаги и грызло режущимися зубками гладкие металлические пластины. То существо, которое он должен был любить и проебал возможность, но попытался защитить, когда все пошло по пизде. – Как зовут мальчика? – женщина силилась улыбнуться, но смотря на чужое лицо, усталое, истощенное, поспешно забрала документы из чужих рук. – Леонид. Пусть.. пусть ему сохранят это имя. – Вы же понимаете, что это не грудничок, ему скоро исполнится два, для него это будет стрессом.. – Он не может остаться здесь. – Дима даже не вышел попрощаться. Он смотрел через окно, как спящее тельце грузят в машину и увозят. Сколько запоминают двухлетки? Уже скоро он начнет звать эту красивую черноволосую женщину мамой. – Здесь, – Леня остановился. – Запускай здесь. У нас будет не больше пятнадцати минут, прежде чем система выяснит, где повреждение и отменит сигнал, а потом начнутся проверки. Пятнадцать минут. Найти, забрать, унести, не попасть на камеры наблюдения при этом. – Вас будет ждать Кирюха, он отвезет за город. Там связи нет, отследить вас не выйдет, но дальше.. Все только на тебе. Дима кивнул. А потом начался хаос. Раньше все эти люди виделись ему просто охранниками в клетке. Ни хорошими, ни плохими. Охранниками. Они держали его здесь, в пугающей белой коробке, отобрали самое дорогое и смеялись, смеялись над ним, пусть и не было слышно. А в итоге они были всего лишь мотыльками, которые в панике бились о стены, покидая здание от страха, хотя того, чего они боялись, даже не существовало. Как просто стало управлять людьми, если посылать им информацию через то, чему они доверяют. Родители Димы доверяли телевизору. Нынешнее поколение нацепило гарнитуры и решило, что оно умнее. – Ты идешь или нет? – Леня был смелее. Он понял, что для Димы подойти к капсуле посреди лаборатории – разрушить все, произошедшее в жизни за семнадцать лет, поэтому пошел первым. Для него эта капсула ничего не значила, он даже не знал, что за человек там находится. Ноги у Димы стали ватными. Он должен был держать себя в руках, должен был быть здравомыслящим, нельзя было сорваться сейчас. – Достань переносной ИВЛ. Он есть в аптечке, – ему хватило одного взгляда на последние записи состояния, чтобы в голове прояснилось. Как только они заберут Толю, тот перестанет дышать. – Десять минут, – Леня на всякий случай прислушивался к звукам в коридоре, но все было тихо, он приложил чужой пропуск и дождался зеленого свечения, прежде чем капсула открылась с тихим щелчком. Диме казалось, что от напряжения его вырвет. Остальной мир на долю секунды перестал существовать. – Привет, – глаза в ту же секунду замутнились, но он сцепил зубы, отключая от бледной кожи датчики и провода. Тело было ледяным наощупь, и он укрыл его своим пальто, прежде чем поднять на руки. – Через тридцать секунд система безопасности взвоет. Уходим, – Леня задержался взглядом на мертвенно-бледном лице и грустно улыбнулся, тут же разворачиваясь на пятках. Из-за каждого угла Дима ожидал подставы. Людей в масках и с оружием, которые отберут у него Толю, снова, опять, будут гнаться за ними до самого конца, но.. Ничего. Они покинули здание через западный выход и, сколько бы Дима ни оборачивался на каждый шорох, никого не было. Толпа в халатах собралась на центральной площади, но едва ли им было дело до нескольких темных фигур, пробирающихся за территорию к машине с выключенными фарами. – Потом полюбуешься, – Леня стал совсем нервным, стоило им наконец оказаться в безопасности. Он закусил губу и снова взглянул в сторону огромного пугающего в ночи здания. – Езжайте. Докинешь их как договаривались, я расплачусь. Последние слова были адресованы не Диме, а парню, что стучал пальцами по рулю старенькой раздолбанной лады. – Погоди, я… Мне нужно тебе сказать, – Дима запнулся на полуслове, когда увидел чужие блестящие от слез глаза. – Я знаю, – Леня странно дернулся и шмыгнул носом. – Я.. А нахуй, знаешь. Дети обычно нихуя из детства не помнят, а у меня память оказалась получше. Забавно, да? Так странно работает, смотришь на чужую фотку в сети, смотришь, думаешь “блять, я этого мужика где-то видел, но где?”, а потом вспоминаешь, где видел. Шаришь? Я.. Только закрой рот, дай сказать. Я так хотел тебе в ебало плюнуть за то, что ты меня бросил. Я сюда за этим приехал, думал, ты меня кинул и забыл, а потом в комп тебе залез и… Дима наблюдал за тем, как чужой защитный панцирь трещал по швам. Перед ним снова был маленький ребенок, который задыхался от слез. Повод был повнушительнее сломанной игрушки. – Мне мама призналась сразу, как я пришел с твоей фоткой к ней. Но мне всегда было интересно, не может же так быть, чтобы у меня был один родитель, где-то должен быть второй. А ничего, ни одного упоминания, ни, блять, малейшей подсказки. А надо было просто тебя набухать. Я на это не ради тебя пошел. Он может меня слышать? – Он… – Дима сглотнул ком в горле и кивнул. Он все слышал. – Пусть слушает. Я его хуже запомнил. Но.. я его тоже любил, значит это было не зря, значит вот так было нужно. – Леня замолк, чтобы вытереть влагу со щек. – Вы самые хуевые родители на свете. Но я все равно сделал это ради вас, так что не проебывай все мои усилия и уезжай, окей? – Ты не поедешь? – У меня здесь еще дела остались. Дима думал, что за семнадцать лет никто не сможет сделать ему больнее. Но теперь даже толин крик, разрывающий виски, ощущался лишь легким дополнением. Он кивнул и задержал дыхание, когда ему в грудь ткнулась черная макушка. – Позаботься о нем, ладно? – по щекам Лени все еще градом текли слезы. – У меня, кажется, его глаза, так сделай, чтобы эти глаза снова открылись. Он смотрел из окна мчащейся по дороге машины на то, как сначала открылась, а потом закрылась огромная дверь RuggsTec Entertainment. Как ловушка для мышей.