Неидеальная идиллия

Жизнь в николаевском царствовании действительного тайного советника, воплотителя отмены крепостного права и по-совместительству царского фаворита Павла Пестеля была бы прекрасна, если бы не одно «но» — постоянная неверность Николая Павловича Романова. Ладно жена, — тут долг, Павел это спокойно принимал, — но свет регулярно обсуждал очередную симпатичную фрейлину или актриску, раздвинувшую ноги перед императором за пару серёжек. Пестель скрипел зубами от подобных выходок возлюбленного. Особенно Павла задела история с Любой Хилковой, милой фрейлиной «тише воды-ниже травы», которую внезапно выдали замуж с благословения императорской четы, и так же внезапно она вернулась от мужа с жалобами императрице на то, что супруг ее бьет. Скандал был грандиозный: вышел за пределы дворца, гудел по гостиным и ресторациям, — но больше всего Павла бесило, что все, кроме него, знали подноготную скандала. Муж побил Любу Хилкову, когда обнаружил, что она мало того, что не девственница, так ещё и беременна от другого. А потом, после беседы с императрицей, незадачливый супруг понял, кто так его осчастливил, и молча разъехался с женой. Павел же с досадой понял, что в те вечера, когда Ники уверял, будто работает с документами, он усиленно работал в кабинете с Любой Хилковой. — Конечно, Павел Иванович, а вы разве не знали? — притворно спросила госпожа Нессельроде. — Сам Юпитер осчастливил нашу нимфу. Бедная девочка, как грустно, что она выкинула, не снеся позора… — Удивительная история ходит по Петербургу, — заметил Паша за вечерним чаепитием с любимым. — Какая же? — Да про госпожу Хилкову. Ники даже не повел бровью — Говорят, муж обнаружил, что она беременна, вот и побил… Как думаешь, возможно, это непорочное зачатие и нам строит ожидать второго пришествия? Ах нет, она же выкинула, и увы, спаситель не придёт…! Пестель стерпел и это, успокаивая себя, что сие лишь примитивная похоть, а у него с Николаем высшая любовь, но то, что случилось одним промозглым мартовским вечером, Павел Иванович стерпеть уже не смог. ~~~ За окном моросил первый мартовский дождь, а в это время Павел стучал изысканной чёрной тростью по коридору Зимнего дворца, предвкушая приятный вечер в компании возлюбленного. Тот наконец-то вернулся с премьеры какой-то там оперы «N», одно название которой ввергло Пестеля в тоску, и тайный советник отказался от перспективы 3 часа наблюдать за сим унылым зрелищем. С Николаем зато был верный, как пёс, Бенкендорф, куда же без этого сатрапа. Наконец, пред глазами предстала резная дверь в монаршии покои. Гвардеец тут же пропустил тайного советника, так как Пестель давно был объявлен как доверенное лицо, которому в любое время разрешалось посещать императора. Офицер правда шепнул Павлу Ивановичу, что Николай Павлович сейчас не один. «Шарлотта что-ли там?» — подумал Павел и открыл дверь. Увиденное, заставило его остолбенеть. Николай Павлович, без перчаток, в полурастегнутом на пару пуговиц мундире, любезно держал за руки Александра Бенкендорфа, глядел глаза в глаза и мягко, чуть ли не кокетливо, улыбался. — Александр, право дело… Ещё и обратился фамильярно… Пестель громко кашлянул, в глазах засверкали молнии. Николай, наконец заметил прибытие фаворита, полуобернулся, но словно бы не посчитал нужным убрать руки. Пестель и Бенкендорф встретились взглядами. В глазах Александра была насмешка. Дескать, поглядите, кто здесь теперь фаворит. Сие вывело Павла из себя. — У меня к вам важное дело, Ваше Величество, — отчеканил Пестель. — Или вы заняты? — О нет, Павел Иванович, Александр Христофорович был любезен составить мне компанию в театре, а теперь изволит уйти. Не правда ли? — Знайте, я всегда к вашим услугам, как бы вы не соизволили провести время, — Бенкендорф усмехнулся. — Честь имею. Желаю вам спокойной ночи, Николай Павлович. А вам, Павел Иванович, не совестно ли тревожить покой государя в столь поздний час? — Мои дела отлагательств не терпят, — отрезал Пестель. — Ну-ну, — протянул Бенкендорф и уверенным военным шагом направился к выходу из монаршьих покоев. Николай не отводил от его фигуры глаз, пока не закрылись двери. — Как это понимать, Николай? — гневно вопросил Пестель. — О чём ты? — Николай поправил воротник, продолжая задумчиво смотреть на дверь. — Да смотри ты на меня! — Пестель схватил императора за плечи и резко встряхнул. — Что ты себе позволяешь! — прошипел Николай и скинул руки Павла с себя. — Что у вас с Бенкендорфом?! — Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Я спрашиваю, что это сейчас было?! — Пестель сорвался на крик. — Чем вы занимались в театре?! — Наши взаимоотношения и времяпровождение не твоё дело, — отрезал Николай. Пестель в ярости схватил со стола блюдце и разбил об пол. — О Николай, я долго терпел твои бесконечные похождения по шлюхам. А сейчас ты обнаглел настолько, что изменил мне с мужчиной! Знай, что сиё я терпеть не стану, я его убью! — Павел! Какой бес в тебя вселился?! — А в тебя?! Представляешь жопу этому… — Пестель поздно понял, что перешёл черту. В глазах Николая воспылала ярость. — Пошёл нахер отсюда! — крикнул Николай и замахнулся на Пестеля. Павел отступил на шаг рассерженный, с желанием отомстить обидчику. — Кобель! — выплюнул Пестель и громко хлопнул за собой дверью. ~~~ Павел вышел из дворца, разгоряченный после ссоры, решил пройтись, один, против сурового балтийского ветра. Нога ныла — старая рана давала о себе знать, но Пестель шёл, чуть прихрамывая, постукивая тростью по влажной мостовой, добрел до Мойки, где они когда-то встречались с великим князем, остановился у реки. Гнев сошёл, осталась какая-то досада на самое себя. Павел посмотрел в серую зеркальную гладь реки, и фонари, отражающиеся в ней, померещились ему виселицами… Пестель отпрянул, как ото сна. А что если он всё же должен был оказаться там, в июле 1826 года, среди казнённых? А теперь Павел Пестель будто проживал не свою судьбу. Фаворит Николая, время идёт к 40 годам… Родители что-то подозревают, что теперь уж точно не женится их старший сын, да и не это больше всего волнует Павла… Пестель ранее представлял, что будет один целиком и полностью владеть любимым, что они будут верны друг другу, как Ахилл и Патрокл. Пестель видел себя лидером, а Россию республикой. И вот он царский фаворит наподобие шевалье у Филиппа Орлеанского, только хуже: уже не брат короля развлекается, король, которому позволено всё, делает, как ему удобно. Играет судьбами людей и артачится каждой новой реформе своего фаворита, вооружившись мерзавцем Бенкендорфом. Да, Николай отменил крепостное право благодаря многолетним стараниям Паши, но о Конституции и парламенте и слушать не хочет, дескать зачем самодержавную власть ограничивать, сие только почву для смутьянов создаст. Увещевания Павла на него не подействовали, а в один момент уже и Бенкендорф явился к Пестелю и елейно намекнул о «сибирских друзьях». Пестель тогда еле сдержался, чтобы не врезать ему по-мужицки. Еще хуже, что после Павел Иванович выяснил, что Николай в союзе со своим сатрапом и с министром просвещения Сергеем Уваровым вовсю разрабатывают консервативную идеологию «православие, самодержавие и народность». Не видать Пестелю свободной России, благо хоть что-то может воплощать и воплотил давнюю мечту об отмене рабства. А Николай император, и этим всё сказано. Сломал жизнь этой дурочке Хилковой, а теперь посмел ещё подставляться своему жандарму… Но нет, с Павлом так просто не будет, он покажет тирану и деспоту его место! Ярость вновь захлестнула Пестеля, породив необузданное желание отомстить поганому Бенкендорфу. Вернувшись в холостяцкую квартиру на Милионной улице с видом на Зимнюю канавку — район элитный, в двух шагах от дворца, — Пестель принялся сочинять письмо обидчику. Не скупился в выражениях, писал настолько грубо, чтобы Бенкендорф сам его вызвал. Затем перечитывал, и тут же комкал, потому что слова не могли выразить весь гнев Павла Ивановича. Да как этот кобель посмел претендовать на пашино сокровище! Николай — император всероссийский — только Пестеля! Павел Иванович жил, боролся и чуть не умер ради того, чтобы они с Ники были вместе. Готов был мириться с дамочками-шлюхами, но сама мысль, что Николай подставил жопу кому-то другому злила до ужаса. Провозившись над письмом полночи, Пестель все равно не был удовлетворен результатом, и решил, что завтра выскажет всё обидчику лично и тут же вызовет на дуэль. С этой мыслью Пестель наконец улегся спать, но во сне так и мелькали гнусные картинки с Николаем и Бенкендорфом. ~~~ На следующий день Пестель со злостью узнал, что Бенкендорф уехал из Петербурга по какому-то поручению Николая. «Спасает любовника от моего гнева, кобель!» — шипел про себя Пестель. Своими прямыми обязанностями занимался мрачнее тучи. Еще и близкого адъютанта, как назло, не было в Петербурге — накануне был отправлен в Москву с поручением. Служащие 5-го отдела канцелярии стали с опаской обходить начальника стороной, после того, как Пестель со своим взрывным характером в сей день обрушился с гневной тирадой на одного нерадивого подчинённого. К вечеру разозленный Пестель вернулся домой в квартиру, которая никогда не видела и не увидит семейного уюта. Павел с мрачными думами налил в стакан дорогого коньяка, стал покручивать, бросая взгляд на утопающий в сумерках город и вдруг услышал стук в дверь. «Кого ж там могло принести?» — подумал с раздражением. Открыл дверь, а на пороге оказался братец Воло. Владимир всегда был карьеристом, бонвиваном и любителем удовольствий. Приближение брата к императору сыграло ему на руку, однако аппетиты Воло разрослись — Пестелю-младшему постоянно казалось, что у кого-то карьера идёт быстрее и денег больше, и женщина красивее. Они никогда не говорили с Павлом о его — павловой — личной жизни. Знал ли Владимир о том, что император и тайный советник Пестель — любовники, когда весь двор шептался о том? По всем признаком казалось, что нет, даже удивительно. Пушкин и тот сочинял эпиграммы на близость бывшего декабриста к царю: «Республиканские идеи, Друзей сибирских променял На николаевы затеи И жопу хую подставлял.» А Воло как будто ничего не видит и не слышит. Впрочем, Пашу сейчас это волновало меньше всего. — Как поживаешь, братец? От Вольфа и Беранже прямо к тебе, — Владимир вытащил из-за пазухи бутылку и коробки с пирогами, — в твоё холостяцкое гнездо. Отчего не весел? — А чего веселиться? — проворчал Пестель-старший. — Вечно довольны только дураки и подлецы, — перед глазами всплыла дерзкая усмешка графа Бенкендорфа. Братья выпивали и ужинали, Владимир болтал без умолку, пересказал все городские и полковые сплетни, однако даже шампанское не веселило Павла, не говоря уже о сплетнях, которые фаворит императора не любил. О причине своего смурного настроения он также не мог поведать брату, лишь обмолвился, что «с государем непросто». — Иногда думаю, — наконец, разоткровенничался Павел, допивая бокал, — висеть в петле — моя судьба, а это всё пустое. — Ээ, брат, откуда такие мысли, тебе жить да жить, — возмутился Воло. — Если государь наш от себя отталкивает, то бери пример с Александра Христофоровича. Глаза Паши вспыхнули гневным огнём. — Рассказывай. Братец пошло хихикнул. — Да дело личное замешано. Помнишь, Жоржетту? Мамзель из театра? Голова у Павла гудела от возбуждения и гнева. Он приготовился слушать скабрезные сплетни о том, как Ники подставил жопу шефу жандармов и, выслушав, пойти на самоубийство или ещё какой отчаянный поступок, а тут откуда не возьмись у Воло какая-то его баба из театра. — Добился я её внимания, Поль, такое узнал, что думаю не по Сеньке шапка она. Хотя в постели хороша до безобразия, хи-хи. Павел продолжал молчать. — Только тет-а-тет, между нами. Ходили к ней высокие гости, — Владимир рукой указал на высоту гостей. — Выболтала мне всё в постели: хорошо говорит с тобой, да с генералами-шалунами лучше. — Я не понимаю, Воло. — Обработал её твой патрон с Бенкендорфом, парная работа, понимаешь. Воло, ну что ты молчишь, не было у тебя что ль такого? У нас в полку бывало, скажу я тебе, баба на двоих — и вы с друзьями кровными узами повязаны. У Павла всё ещё гудело в голове и сквозь общее напряжение безоценочно звучало: значит, актриса, Ники с Бенкендорфом, парная работа… — Я так скажу тебе, что и сам бы поработал с нашим властителем, но кто же меня пустит. А у тебя, — Владимир налил ещё себе, — доступ к телу есть, — приглушенно, — мотай на ус, как карьеру делать… Только ни слова, сам понимаешь, я на Кавказ не хочу. Размер, говорит, у нашего Цезаря ей идеально подходит, что я, что Бенкендорф, когда тут размер Цезаря, — и пьяненький смех. Внезапно. Совершенно неожиданно, даже не ожидая от себя подобного, Павел засмеялся вслед за братом. Смеялся вперемешку с истерикой, между отчаянием и облегчением от того, что Жоржетта не стала свидетельницей мужеложства императора. — Умеешь ты утешать, Воло, — наконец прохихикал Павел, вытер слезы с глаз. — Ой не могу! — Ты смотри, коль сделаешь, обо мне не забудь. Я ж в губернаторы мечу. — Хорошо, хи-хи, — Пестель еле успокоился, чувствуя невероятное облегчение. «Надо поговорить с Николаем, — весело решил Павел. — Угомоню этого кобеляку. Он только мой.» ~~~ На следующий день Бенкендорф вернулся в столицу, но Пестель не стал ничего предпринимать, спокойно работал у в пятом отделении канцелярии, читал губернские отчеты о недосдаче подати, да о незначителных стычках на местах между крестьянами и бывшими помещиками — всё-таки с момента отмены крепостного права прошло всего два года, и не все процессы отлажены. Когда наступили ранние мартовские сумерки, перехватив поудобнее трость, стуча по начищенному паркету, отправился укрощать своего ненаглядного обнаглевшего возлюбленного. Гвардеец беспрекословно пропустил Павла Ивановича. Пестель подозревал, что тот знает о «высоких» отношениях между императором и его фаворитом, но держится за должность, оттого и помалкивает. Павел кивнул гвардейцу в качестве приветствия и взглядом спросил на месте ли император, и после утвердительного кивка, уверено открыл дверь. Прямо с порога Пестель столкнулся с взыскующе строгим взглядом Николая Павловича. — Явился, наконец, — прошипел император и, отложив какие-то бумаги, над которыми, видимо, работал допоздна, поднялся во весь свой немаленький рост. Пестель жадно провел взглядом, по-прежнему стройной фигуре и любимым золотым кудряшкам, увы, несколько поредевшим за последние годы. Благо, хоть усы не отрастил — Павел не позволил. — Прелестные у тебя развлечения с Бенкендорфом, — с иронией заметил Пестель. — Бедная актриска. Ноздри Николая раздулись от гнева. — Не желаю знать, откуда ты сие выведал, однако ты впринципе не имеешь права указывать мне, как и с кем проводить вечер, — отчеканил монарх. — А вы не обнаглели от вседозволенности, Ваше Величество? — дерзко выпалил Пестель. Сделал большой шаг навстречу. — Радуйся, что в итоге ты не спал с Бенкендорфом, а то иначе, я бы убил его! — грозно произнёс Пестель. — А тебе пора бы вспомнить, что у тебя есть я, чёрт возьми! — крикнул Павел Николаю в лицо. — Десять лет мы вместе, а ты все никак не угомонишься. Бедная Шарлотта уже устала тебе детей строгать, а сколько ещё твоих бастардов бегает по свету. Не совестно? — Как ты смеешь так говорить с царём, — прорычал император. — И сам-то содомит с рождения. — Когда мы наедине, ты мне не царь. В высшей любви мужчины равны. И я тебе не изменяю, ведь я люблю тебя, козла этакого. Николай задохнулся от негодования. Павел умело пользовался своим правом общаться с Николаем, как вздумается, ведь не боялся его ни секунды. Всего два раза в жизни Павел боялся Николая — после первого поцелуя и после оглашения приговора. Благо приговор все же отменили — это история давно минувших лет. Ныне же Пестель прекрасно понимал, что Николай ничего ему не сделает. — За твою дерзость… — начал было Николай, но осекся, тряхнул головой, — Плевать. Нагло пользуешься моей слабостью… — император вздохнул. — Как ты мог подумать, что я изменил тебе с Бенкендорфом, если мне и от одного любовника тошно? Ты же мое проклятье. Ты думаешь, я позволю ещё кому-то взять верх над собой? Пестель широко улыбнулся, по-свойски обхватил Ники за пояс. Провел носом по щеке, по линии челюсти. — И я помню клятву, — тихо произнёс Ники. — Тогда я спокоен, — прошептал Паша.- Но постарайся все же меньше ходить по бабам. Николай тяжело вздохнул. — Я постараюсь… но иногда все же… Павел не дал ему договорить, заткнул поцелуем, а рукой жадно сжал за ягодицы. Николай что-то промычал в губы ненасытного любовника. После Павел повалил неверного Никса на диван, отбросил трость в сторону и уселся к монарху на колени продолжив ненасытно терзать его рот. Чуть погодя переключился на шею и, отодвинув ворот, оставил у основания яркую отметину. Николай не сопротивлялся, наоборот отдался Пестелю, ведь только с ним он был не монархом, а просто Ники. Пестель с упоением стал растегивать пуговицы, чуть не срывая их вовсе. — Ты мой, Ники, — дикие глаза Павла горели огнём. Избавившись от одежды, Павел завалил Николая на живот вдоль дивана. С силой надавил на позвоночник, чтобы неверный Никс прогнулся, а потом с яростной кровожалностью куснул его в плечо. — Паша, — шикнул Ники, но тут же получил еще укус в загривок. Пестель перехватил его руки и сжал за поясницей, продолжая оставлять смачные поцелуи укусы. Николь трепыхался под ним, постанывал, но не пытался вырваться всерьез. — Скажи мне, Ники, что ты чувствовал, когда ебал милую невинную Хилкову? — Пестель смачно шлепнул Ники по ягодице.— Тебе нравилось ощущать власть? Играть судьбой прелестной девушки? А сейчас что чувствуешь на ее месте? — Паша, хватит, — прошипел Николай и попытался вырвать руки. — Лежи уж, и так нагулялся излишне, — хмыкнул Павел. Пестель шлепнул неверного возлюбленного ещё раз, затем отпустил его руки, только чтоб достать масло. Николь понуро следил за ним, повернув голову на бок. Наконец Павел вернулся и не церемонясь стал растягивать тёплый шелковистый вход. Один, два, три пальца — и вот уже Пестель подставил член ко входу. Ники выдохнул, упёрся лбом в подлокотник дивана. — Ты навсегда только мой, — прошептал Павел и вошёл. Дальнейшие толчки были глубокими, сильными, страстными. Павел давно не занимался любовью так отъявленно, смакуя каждое движение, ловя слухом каждый вздох Николая, как тот лежит, слегка подрагивает в такт толчкам, царапает подлокотник и против воли постанывает. Пестеля безумно горячила мысль, что только с ним Николай настоящий. Тот самый мужчина, с восторженным взором глядевший на Пашу в Тульчине, до сих пор здесь и будет с Павлом всегда. Мир всё-таки прекрасен и это их самая настоящая идиллия, хоть и с некоторыми незначительными недостатками. Павел склонился к Ники и, куснув за загривок, свершил последний глубокий толчок и излился внутрь монарха. После они лежали вместе на ковре у дивана, лениво гладили друг друга по рукам, довольные и счастливые. — Мне никто не нужен, кроме тебя, Паша. Ты уж не серчай на мои порывы — то тело, а не душа. Павел в ответ приобнял его за пояс и прикрыл глаза в беззаботной неге.