На войне нет места для любви

Леви сидел за столом, положив голову на ладони. Лучи солнца гладили темные волосы через мокрое стекло. Казалось, что ничего уже не осталось, кроме этих теплых лучей и влажных ладоней на лице, что время остановилось, и теперь так можно остаться на целую вечность... И не будет больше убийств. Потерь. Страданий. Голода. Долга. Только ласковое солнце, вечно парящее над застывшим миром, медленно сжигающее всё живое до тла. Да, пусть этот мир сгорит. Сгорит, как горят семейные фотографии в разрушенных домах — с застывшими улыбками, объятые пламенем, словно руками матери. Этот мир обязан умереть счастливым до того, как снова потонет в крови. Потому что иначе... Все жертвы были напрасны. Солдаты отдали свои сердца ни за что. Кто-то вошёл, зазвенели колокольчики над дверью. Леви поднял голову и несколько раз моргнул. Наваждение спало. Это была красивая молодая женщина. В ее руках был зонт, но светлые волосы непослушно завились от влаги, а низ платья совсем промок. Она посмотрела на Леви с лёгким недоумением и осторожностью. — Простите, вы работаете? — Да, прошу прощения. Пожалуйста, заходите... — Леви поднялся, опираясь на трость, и тяжело захромал за стойку продавца, по дороге переставив на нее сначала чайник, а потом и чашку со столика у потухшего камина. — Миссис Смит. — Бросьте, Эрвин еще не делал мне предложения. Пока что я мисс Штольц, — она рассмеялась и махнула рукой. Леви узнал ее, хотя видел всего раз в жизни, когда столкнулся с ней и Эрвином в кондитерской. Интересно, что он рассказал ей? Мисс Штольц смотрела прямо в глаза Аккерману, и ее не отталкивало ни его изуродованное лицо, ни тяжёлый неприветливый взгляд. Видимо, она тоже была военной. Только военный человек мог смотреть так прямо. — Так чем я могу быть полезен, мисс Штольц? — Простите, что втягиваю вас в пустые разговоры, — она с лёгкой улыбкой склонила голову на бок. Кажется, его грубость казалась ей только забавной. — Эрвин говорил, что вы его старый друг, мистер Аккерман. Так что... — девушка прервалась на полуслове, когда заметила вскрытый конверт утреннего письма. Она повернула на него голову, и ее взгляд сразу омрачился беспокойством, теряя напускную беззаботность. В голове Леви пронеслось, что она похожа на Ханджи. — Что-то не так? — Это письмо, оно адресовано вам? — Какое это имеет значение? — Леви отвернулся к раковине, чтобы помыть фарфор. Он не любил, когда клиент долго не мог сказать, что ему нужно. — Эти письма не должны были прийти людям, которые числятся инвалидами прошлых войн. — Вы — военный врач? — это были скорее мысли вслух, чем вопрос, но девушка утвердительно кивнула. — К счастью или к сожалению, это уже в прошлом. Но верно подмечено, — ее брови тут же вскинулись. И, совсем как Зои, она чуть замешкалась и сразу же перевела тему. — У вас есть жасминовый чай? Будьте добры маленькую коробочку. — Разумеется. Леви повернулся к стеллажу, почти до потолка заполненному расписными жестяными коробками, не глядя достал одну из них и поставил на прилавок. На ее стенках были изображены журавли, что летели над деревьями, усыпанными цветами. Комнату заполнил сладкий аромат черных сушёных листьев, от которого кружилась голова и рот заполнялся слюной. Он взял металлический совочек и неспешно, не просыпая ни чаинки, пересыпал листья в коробок. И пусть глаза его были направлены на собственные руки, сосредоточен он был на периферии поля зрения, внимательно наблюдая за дамой. — Вы, кажется, хотели поговорить о чем-то ещё? — Честно говоря, я хотела спросить у вас об Эрвине... Но я боюсь оказаться голословной в своих суждениях. Поэтому простите меня за беспокойство, — с грустью покачала она головой и взяла из рук Леви заполненную коробочку. — Если увидите Эрвина, не говорите ему, что я к вам заходила. Думаю, мы ещё встретимся. Взамен чая она отдала Леви купюру и, не дожидаясь сдачи, развернулась и вышла из чайной. Капитан не стал ее задерживать пустыми прощаниями. Каблуки мисс Штольц широкими уверенными шагами застучали по мокрой мостовой. Когда они стихли, Леви потер ладонью лоб. Женщина окончательно выдернула его из оцепенения. Он поставил завариваться чай и снова взял судьбоносное письмо в руки, но теперь прочитал его с холодной головой, не позволяя себе отрицать реальность. — Похоже, он совсем рехнулся... Тц! Собрался с жизнью покончить, прихватив с собой весь мир?.. Он посмотрел на улицу и представил, как теперь бы выглядела война. Ничьи раны больше не затянутся по волшебству. Ничья кровь не испарится. Битву больше нельзя будет отдать на откуп всесильным на фоне людей титанам. Аккерман вспомнил, как разлетались на кусочки солдаты, попав под огни пулемета, — совсем как от броска Звероподобного. Только таких «Звероподобных» теперь будет не по одному в каждом отряде. И все перед ними будут равны. Люди собственными руками способны создать ад страшнее, чем тот, который будет ждать самого Леви после смерти. Если после смерти вообще хоть что-то осталось после разрушения элдийского заклятия... Мысли скакали одна к другой, и все они были форменно бесполезны. Но Леви понимал логику Эрвина, не зря же он провел с ним бок о бок столько лет. В самом деле. Только безумец станет нападать на соседнее государство после апокалипсиса — каждый так скажет. Но как никто не будет нападать, так и обороняться никто тоже не будет готов. Рассчитывает на удачу, как и всегда... А что, если позволить перемирию продолжиться? В скором будущем Восточный союз наверняка сам вернётся добить Марлию, лишённую силы титанов и большей части земель. И йегеристы укрепляют свою армию на Парадизе. Куда они двинутся, когда решат, что набрались достаточно сил? Марлии действительно нужны новые территории: тысячи людей лишились дома и живут буквально в палатках... Они наверняка будут только рады отправиться на войну. И погибнуть там как герои, потому что многим из них уже нечего терять. — Но на кой же черт тебе столько людей, Эрвин?.. Леви, не мигая, смотрел на свои пальцы, сжимающие бумагу. Он чувствовал, что раскрыл не весь план командора, что за этим призывом к оружию кроется что-то ещё более страшное, чем мог себе представить капитан. Интересно, не поэтому ли приходила мисс Штольц? Насколько она осведомлена о планах своего... Возлюбленного? Что именно она хотела узнать об Эрвине?.. — ...В АТАКУ! Лошади бегут в страхе. Тех, кто ещё чудом не упал, окропляет кровавый дождь. В воздухе витает зловоние. И крики, крики... Кровь застилает лицо, всё тело пульсирует от напряжения. Леви не чувствует страха — он думает, что смирился со своей смертью и смертью солдат. Его пугает только гибель Эрвина. Идиот... Переломанные, раздавленные, разодранные тела. Никто уже не сможет вернуть их к жизни. Земля здесь никогда не станет серой. Как люди смогут жить тут снова? Отсюда хочется только бежать. Со всех ног. Кем надо быть, чтобы провернуть нечто подобное второй раз? — Эрвином Смитом. Чёрт, чёрт... Чёрт! — Леви в ярости ударил кулаком по столешнице, без двух пальцев это было не слишком внушительно, но боль отдалась по всей кисти, особенно сконцентрировавшись в обрубках. Он кашлянул и встряхнул руку. Когда смотришь на мир с высоты Колоссального титана, одним своим превращением разрушившим половину города, вряд ли можешь смотреть на людей так же, как прежде. Вот только Эрвин задолго до этого был готов использовать весь свой отряд как расходный материал, стоило ему надеть маску дьявола, чтоб скрыться от собственной совести. И теперь она крепко приросла к его лицу. Армин, добрый, славный мальчик, как бы ты перенес этот удар?.. Леви видел, как люди ломаются. В такие моменты думаешь... Смерть — не самое страшное, что может произойти с человеком. Забытый в чайнике жасминовый чай уже слишком горчил.

~~***~~

— Что значит «закончились»?! — доктор Хаунсфилд был вне себя от злости. Он стучал пальцем по столу, и из-за этого у Леви уже начинала болеть голова. Его брови были сведены к переносице, отчего между ними пролегла глубокая морщина. — Мистер Аккерман, вы понимаете, что морфин нельзя глотать как конфеты? Выписанные вам обезболивающие были на месяц. Когда вы тут были в последний раз? — Три недели назад. — Посмотрите на календарь, мистер Аккерман, — голос пожилого врача звучал так, словно тот отчитывал неразумного ребенка, и правда объевшегося сладостей перед обедом. — Не прошло и двадцати дней, как вы уже вернулись. И вернулись на своих двоих. Что мы говорили с вами о трости? — Что она для дома и коротких прогулок, — цедил сквозь зубы Леви. — А по городу вы как должны передвигаться? — В инвалидном кресле. Он смотрел в окно, повернувшись к доктору слепым глазом. Часто люди забывали, что Леви ничего не видит справа от себя. Пытались привлечь его внимание, махая рукой; протягивали деньги за чай; да даже просто подходили с правой стороны, отчего ему приходилось поворачиваться на все девяносто градусов. Но, конечно, от опытного врача это не скрылось, и такое демонстративное отворачивание злило его ещё больше. — Вы понимаете, что, если продолжите перегружать ногу, всё закончится ампутацией? Мистер Аккерман! Уголки губ капитана были напряжённо опущены. Был бы это лекарь развед-корпуса, за словом в карман он бы не полез. Он не хотел принимать меньше лекарств, даже если от них могли отказать почки, печень или сердце — что с ними, что без них мужчина не считал, что проживет долго. А в остальном, какой здесь мог быть вред? Доктор Хаунсфилд что-то говорил о том, что морфин — тот же наркотик, но Леви не считал, что похож на наркомана. У него были все основания полагать, что таблетки не делали его невменяемым. А по поводу зависимости — алкоголь и табак тоже ее вызывали, но только у слабых духом людей. Леви считал, что справится, если что-то пойдет не так. И сейчас лекарства были ему нужны, чтобы нормально функционировать, а не для того, чтобы распластаться по полу и ловить приходы. Он видел достаточно наркоманов в Подземном городе, чтобы считать себя непричастным. Он всегда испытывал к ним только презрение. — Эта нога прослужила мне до самого конца битвы. Разве она не зажила? По крайней мере настолько, чтобы я мог просто ходить. — Вы самый упертый пациент на моей памяти, — врач покачал головой и устало откинулся на спинку стула. — Зачем же вам морфин, если нога вам так хорошо служит? — Тц... — Леви не нашел, что ответить, и болезненно скривился, отведя взгляд в пол. Немного помолчав, он тихо добавил: — Если бы не моя упертость... Мы все бы уже давно были мертвы. Костяшки оторванных пальцев заныли от нахлынувших воспоминаний, словно ладонь опять пронзило перенапряжение от неудобного хвата рукояти УПМ. Это острое ощущение сведенных мышц в руке тогда помогало отвлечься от адской боли в раздробленном колене. А боль в колене помогала собраться. Не обращать внимание на тяжесть в сердце, чтобы привести в чувства остальных. Он до сих пор помнил их слезы и крики, помнил, как были вымотаны эти ещё вчерашние дети. Может, из-за ноги ему на самом деле было легче, чем им всем? Боль помогает сохранить ярость. — Вы уже давно не на войне. — Врач наклонился вперёд и положил ладонь на плечо бывшего солдата, дабы заставить его наконец взглянуть в глаза напротив и выдернуть из тяжёлых воспоминаний. Несмотря ни на что, он пытался найти контакт с непростым пациентом. — Я понимаю. Вы, наверное, привыкли всё взваливать на себя. И, наверное, действительно спасли многих. Я читал воспоминания ваших сослуживцев о событиях тех непростых времён, кажется, это вас они называли сильнейшим из воинов?.. Но скажу вам, опираясь на свои знания анатомии: вы не железный. И титанов больше нет, так что особенной регенерацией тоже вряд ли обладаете. Если вам не всё равно, что с вами будет завтра, то послушайте меня, пожалуйста: я выпишу вам ещё морфина, но это — на месяц. Пожалуйста, следуйте моей предыдущей инструкции приема, иначе... Мы уже начнём говорить о морфиновой зависимости. И больше я не стану вам выписывать обезболивающие. Сердце Аккермана пропустило удар. — Я понял. В воздухе повисла тишина. Казалось, это она источала запах йода. Тишина или косые лучи солнца, падавшие на усталое лицо пожилого врача. Леви понял, что не хочет подводить его. И что совершенно точно не справится с этим. Как и всегда. — Хорошо. Кажется, вы говорили, что у вас ко мне два вопроса? — А... да... — подрагивающей рукой он достал из внутреннего кармана письмо. Врач чуть ли не подскочил со стула, завидев конверт, он выдернул бумагу из слабых пальцев и уставился на нее широко раскрытыми глазами. — Черта с два я вам позволю пойти на эту войну! Вы с ума сошли?! — Что?.. Я не собираюсь на нее идти! Поэтому я пришел за справкой. — Леви и подумать не мог, что этот уравновешенный, терпеливый человек может так разораться. Неужели это было искренней заботой? Его собственный голос показался ему совсем тихим на его фоне, но он никогда и не любил крики. Врач неловко почесал макушку, качая головой. Кажется, он сам не ожидал от себя такой бурной реакции. Разговор с Аккерманом слишком сильно выводил его из душевного равновесия. — Простите, я что-то совсем уже… Подумал, снова ринетесь в битву. Как бывалый солдат, снова захотите взять в руки оружие, и... — он смотрел на злополучное письмо с полным непониманием. — Этот ваш Эрвин Смит... Удивительно, что он готов призвать своего бывшего сослуживца, нуждающегося в покое. Может, это какая-то ошибка? — Я не хочу убивать людей. И никогда не хотел... — Аккерман перебил Хаунсфилда, едва дослушав. Вряд ли он вообще вдумывался во вторую половину сказанных ему слов. Его взгляд был направлен куда-то далеко за пределы холодной плитки пола. ...Сделать, как говорит Кенни. Всего лишь нож. Всего лишь чья-то шея. Всего один надрез... Как ему это удается? Когда-то и я смогу сделать это так же легко?.. Как много крови... ...Убить. Доказать Кенни, что я чего-то стою. Отвоевать право на свою жизнь! Сдохни, подонок, умри от моего ботинка!.. Он видел это? Видел, как мозги этого придурка разлетелись по мостовой?.. Почему он уходит?.. ...Перебив всех мерзких титанов, я спасу своих людей. Мои товарищи не должны умирать раз за разом. Я вскрою все гигантские затылки, даже если захлебнусь в крови. Они все должны умереть...       ...Титаны... Всё это время были людьми?..       ...Зик... Грязное животное, почему ты позвал меня?.. Какого черта ты встал на нашу сторону? Я должен был убить тебя давным-давно. В честном бою. Почему я оказался так слаб?.. Эрвин... Разве ты сможешь мною гордиться после такого позора?.. — ...Это не моя война. По-вашему, я похож на убийцу? Доктор Хаунсфилд ничего не ответил. Пылинки вальсировали между тенями. Им были неведомы ни страх, ни тревога, ни боль потери. Только лёгкое движение воздуха от тихих слов доктора заставило их взлететь вихрем и спрятаться от дневного света, как в детской игре в прятки. — Я всё сейчас напишу. Подождите несколько минут. Отнесите в часть, и вас отпустят домой.