У меня внутри зияет чёрная дыра

Твоя кровь на вкус сладкая как сахар Ты такой хороший ты так много плакал

Кэтрин ― вечная школьница. Даже при жизни, накачавшись, собиралась прикинуться ею и сдохнуть, в этой пепельной плиссированной юбке в карминную клетку, с пушистой угольной чёлкой от самой макушки и кислотно-алыми лентами в косах толщиной с девчоночью ручонку каждая. Было бы интересно, ха. Подворотня или отель ― и её живописный труп: эти все незрячие асфальтовые глазищи, кровь из клювика-носа на лице, смазанная тонкая линия помады, задранные ноги в заляпанных гольфах, какая уж тут противница Турман! Хотя нет, у Жанетт запястья тоньше, а как (суб)личность она принципиальней ― ну, хоть в вопросах того, в какой позе седлать свою еду. Кэтрин же неважно, куда её это всё заведёт ― в чьё-нибудь наслаждение или боль. В этот раз Жанетт делится и Тереза морщится: даже не с того, что Жанетт забыла бюстгальтер в её машине и не с того, что она шаловливо напялила на Терезу свой сетчатый чулок. Обе сейчас одинаково не рады портить обувь около самосвала, пахнущего забытым в салоне сэндвичем. Но дорожки потихоньку расходятся от отеля ― Кэтрин видит всю эту муть с деньгами со стороны Терезы. Это всё стройка: и Кэтрин в ярких звездочках на подошвах кед, и обе сестры пачкаются в пыли и штукатурке, которую уже занесли в холл — та липнет везде: от туфельки за пару тысяч и до её чёрной толстовки. Они спешат на второй этаж. Жанетт, криво ухмыльнувшись, уходит вперёд, но улыбка у неё общая с Терезой и всё равно — гармоничная. Кэтрин перекатывается с пятки на носок, дожидаясь, пока отойдёт Тереза: у неё сегодня очень-очень пьяный, блаженный вечер, даже если она не пила много того работяги у бара. Даже если не хочет вытащить из кого-нибудь пару косточек или сунутое минутой ранее бутылочное стекло ― оно так интересно смотрится под кожей! ― Не вздумай ничего натворить вне отеля, Жанетт! ― Тереза берет верх минуты на три, но в итоге Жанетт выступает из пахнущего потом, тунцом и дешевым кофе номера плавно, по-кошачьи. Кокетливо опираясь плечом об ещё старые обои, она хихикает: ― Угу, она так ворчит! Но детка, ты же будешь изобретательной, а? Кэтрин не отвечает ― она кружится, кружится, кружится мимо, пока не выдыхает прямо перед лицом Жанетт так близко, что различает блестки поверх её огненных теней на веках: ― Хочу! Хочу по-всякому! Побыстрее бы! — она показывает движение, похожее на лист бумаги над зажигалкой в руке. Жанетт понимающе охает и цокает вперёд, отпирая дверь. ― Кис-кис, кошечки уже на пороге! Мышонок, мы будем играть. Кэтрин переплетает пальцы, едва видные из-под длинных рукавов толстовки ― от предвкушения, но выглядит чуть ли не молящей о благодати. Или наоборот, получившей свою игрушку, кукольный домик которой развешан свечами, кандалами, ножиками и тяжёлыми крюками. — У неё не было таких, как ты! ― голос Жанетт сочится мёдом, а руки заведены за спину, словно ключ остаётся в ладони, а не в дверях, ― Эта девчонка даст тебе больше, чем ты знаешь! Она машет на прощание, подмигнув и сжимая сумочку: она всегда возвращает на место дорогие вещички сестры до ужина. Взамен не делясь, что вышло с ужином Кэтрин ― наверное, немо благодаря за примирение. Кэтрин едва кивает Жанетт, прежде чем та закрывает дверь. Её подарок... Кэтрин блаженно прикрывает глаза: хорошо, очень хорошо! И машет рукой, словно её увидят. ― Привет! Если будешь всё делать правильно ― сниму с тебя повязку! Ты же будешь хорошим, да-а? ― Любым... ― отвечает мальчишка, дыша глубоко, вплоть до ритмичного звяканья кулона на шее, ― буду любым... Его согласие оказывается интересно слушать, обходя вокруг порванной футболки и милых острых штучек, которые Кэтрин подложила прагматичная Тереза ― но с чего она решила взять крюки? Нет, это подарочные наборы Жанетт. У мальчишки мягкие ямочки на щеках и на подбородке, у него след от помады от щедрой Жанетт лишь на щеке, у него тощая шея и вьются кончики каштановых волос. А главное — он трепещет от предвкушения, он храбрится, но всё равно робеет с первого шага Кэтрин в эту комнату, он поворачивает голову на звук её голоса, словно просит быть близко, утешить... Именно по последней причине Кэтрин и хватает мелкие крюки, поджимая ноги на постели, топча кедами и бедро мальчишки, и пахнущую его потом да волнением простыню. Дрожь в его теле ощущается сквозь постель, сквозь обувь ― Кэтрин тепло улыбается ибо это оча-ро-ва-тель-но! ― Ну так что? Я тааак грустила! У меня никого не было бы без Жанетт, ты же умеешь, правда? Он кивает. А не слизнуть ли капельку с его виска? Хотя... и так видно, что словно лучшая начинка под этой кожей ― страх. Вот его бы нарезать на кусочки и подавать на блюдце: какая щедрая закуска! Кэтрин упирается округлыми коленями в его живот и вслушиваясь, как он сучит ногами, слизывает языком пот с его обкусанных губ. Она не целует ― она пробует. Виски. Немного порошочка, который ему подсыпала Жанетт. Горечь, горечь, самая вкусная горечь и соль. ― Тебя как зовут? Я ― Полли, ты же не против,что я не в колледже ещё, как ты?.. Он мотает головой и в ответ на её ложь о возрасте называется: ― Винс... Не врёт, уже не врёт, как хорошо! Кэтрин заливисто смеётся, зная, что в двадцать три выглядела едва на старшеклассницу, а теперь это навсегда, неизменно, навечно! Это беззаботнее крикливого брата и пьющего отца ― он так скис после слухов о её «романе» с его другом! Он так долго рыдал, когда этот ублюдок подыхал, объевшись удобрениями для своих тыкв, а при жизни сам визжал и плевался слюной, когда Кэтрин сказала пригласить её в ресторан, или все узнают о настоящем романе со сделавшей аборт подчиненной или записках однокласснице! Пальцы нащупывают ремень на скомканных штанах Винса у края кровати — замечательная пряжка! Вот так Кэтрин и взвешивает его на ладони, проходясь, ощутимо вжимаясь губами в шею Винса. И тут же прикусывает его плечо. Он выдыхает резко ― Кэтрин хмурит свои брови вразлёт, морщит широкий, скрытый чёлкой лоб: тихо! Нужно больше, Жанетт не могла ошибаться! ― Не так, эй! Мне так грустно, а ты молчишь? Вместе с обидой в голосе Кэтрин наклоняется к нему, щекоча грудь кончиками кос. И шлёпает по второму, не надкушенному плечу. — Не делай так больше? Я обижусь! Она перетягивает поясом запястья Винса и упираясь ладонями, давит по свежим ранам с самой искренней обидой в голосе ― кто смеют давать ей плохие игрушки! Она останавливается, лишь когда слышит шмыгающий нос: это Винс, это он никак не заревёт. ― Давай ещё раз! Будешь хорошим? Хочу миленького! Винс кивает, не успев осознать, отчего притянутый за завязанные запястья, ощущает неиллюзорный холод меж лопаток. Кэтрин спешит, Кэтрин хочется ещё ― оттого и колет неглубоко, оттого и вонзает крюк не так, чтобы подвесить на часок. Она даже не оттягивает жир под кожей — Винса точно прошибает током и оттого так сладко, так умиротворенно ощущать его боль в своих объятьях: она почти такая же, как у её казнённого сира, такой же вздох напоследок, а ещё... Стараясь не думать об отцовском тоне голоса в качестве последнего «обращённая моя», она подныривает под связанные руки: да, размыкать это объятие ему запрещено. Кэтрин прикусывает его у основания шеи, и Винсент вцепляется в неё своими жилистыми руками ― ещё крепче, отчаянней. Кэтрин устраивается щекой на его плече: — Ты сейчас мне как братик... Вот бы мне такого, милого, чтобы верил... Приправленный страхом, наркотиками, алкоголем и тревогой он даже с небольшого укуса кажется приторным, точно три ложки сахара на банку колы. Кэтрин облизывает губы и чувствует, чувствует себя так же живо, словно только что убежала с этой колой на ночной сеанс ― вкус пенится, Винс точно оседает пузырьками на её языке. ― Мы поиграем в попавшегося братика? Если да ― я сниму повязку? Кэтрин забывает почти, что тот в трансе. Винс широко и доверчиво жмётся к ней ― её сир слишком долго давал ей свою кровь до обращения, слишком долго поил, а оттого Кэтрин знает: ему сейчас хорошо. Настолько, что вжимаясь в него изо всех сил, Кэтрин елозит пальцами, точно пытаясь расковырять ими хотя бы парочку своих же укусов. ― Да, да... Кэтрин выныривает из объятий ― чтобы ещё один карабин щелкнул на цепи. Приподняв одну ногу Винса, Кэтрин чуть кусает её за лодыжку: ― А братик забыл, как нужно завести руки за спину. И отпуская ступню, облизывается ― да, сейчас он... Винсент дергается, стонет от крюка, но пытается приподняться ― сквозь неловкие извинения. Кэтрин легко поднимает его за плечи, выжимая кровь из ран, точно бельё ― до болезни, до... всего, мать старалась до побелевших костяшек. Хлопали по ветру простыни и рубашки ― вот сейчас и аплодирует она. Старания Винсента очень неловкие! Он оступается, пытается расставить колени, но его клонит вперед. На миг он жмётся лбом к плечу Кэтрин ― немая мольба. ― Прости, ― спохватывается Винсент, ― Я должен был слушаться, должен был... признаться. На последнем слове Кэтрин отпускает его прежде, чем он застонет от возобновившейся боли. Тело его между лопаток оказывается прочнее, чем ее собственное терпение. Паузу с привкусом воспоминания и вины она подслащивает кровью, накапавшей по чайной ложечке в каждую ладонь: чайничек и чашечки, оказывается, необязательно доставать для взрослых живых игрушек. И можно не смачивать язык чаем ― лишь напиться сразу, как надоест игра. ― Братик наказан, ― облизав ладони, весело заявляет Кэтрин, ― зачем он так сказал? Винова-а-атый! Винсент отрывисто кивает: ― Больше всех... Аж не так горько, если вспомнить, как были виноваты те, кто сочувственно косились на брата! Негодная, лживая девчонка при некогда короле выпускного бала! ― Чем же, скажи? ― Жанетт знает, какие вещи любит слушать от игрушек Кэтрин, ― Чем ты хуже остальных? Они не говорили про то, почему учитель. Не выпивали вторую отрицательную и не красили одна другую, говоря о знакомых на ночевке. Только Жанетт явно выбирала лучшее, раз Винсент отвечает: ― Не спас тебя от них... их слова делали больно... больнее, чем мне... Он до дрожащих пальцев сцепляет послушно отведённые руки в замок, но все равно отчаянно прижимается к Кэтрин. Склоняет плечи, словно из них вырастут крылья, способные обнять, закрыть сестру от всего ― даже мимолетного насмешливого взгляда в школе, слуха, смахнуть как сор всю её жизнь до отъезда. Кэтрин впитывает в себя его намерение не хуже крови ― ей нужно этого из него целиком, из всей его витэ. Больше, больше, до бесконечности, которой нет у смертных. ― И ты бы... ― Кэтрин неторопливо обнимает его в ответ. Её. В кукольных домах игрушки скажут все, что ты им ни придумаешь. ― Я был и буду лучше него. Он бы никогда не полюбил никого, как любят сестрёнку... Не знал, как она хотела насладиться со мной... Лучше... Лучше него был бы сир ― если бы остался жив, а не звал её своей «милой маленькой девочкой», чтобы дохнуть так быстро. Винсент же произносит каждое слово всё нежнее. Так, как ей больше не скажут. ― Я здесь. Навсегда для тебя. Ты бы отказался от всего и всех ради меня? Ей хочется смеяться в голос ― слово «навсегда» для смертных это же всего до конца их коротких жизней! Для взволнованного стука сердца, а не совершенства, которым она стала! Смертное волнение ― временная, но аппетитная штучка! ― Это... ― с трепетным облегчением выдыхает ей Винс на ухо, ― верно... Сестренка, я скучаю... Когти, ею же и обкусанные, отрастают медленно. Потому входят вплоть постепенно, до ноющих кончиков пальцев застревая. ― Вот так, вот так, правильно, ― хрипловато, точно позабыв свой высокий и щебечущий о ― расправах и забавах голос, бормочет Кэтрин, ― братик... Прикусывая кожу, она наконец-таки жмурится. Дэниэл, засранец, отчего этот город стоит у неё на пути! Разумеется, в школе болтали больше про ассистентку и «скандальное расставание». Дальше пошли слухи про отца ― что его, так клявшегося в суде о том, что родная дочь «хочет внимания», никак не уволят. Даже соседки трезвонили чаще и невзначай то выходили заболтать почтальона, то фальшиво роняли что-нибудь у жухлого кустарника вдоль дорожки к дому. С этой дорожки, с приоткрытого гаража, с кучи счетов, сортировку которых сваливали теперь на неё, и с писем сочувствия папаше начиналось всё дерьмо. Винс приоткрывает рот, мямля: ― Утащи меня отсюда... Сестренка, я больше никогда бы... Кэтрин сжимает когтями кожу между его лопаток. Братик. Послушный. Приличный. Шмыгающий носом, когда просит прощения. Гораздо лучше того, кто остался слишком далеко, чтобы напоить его кровью, утащить в кукурузное поле и живьем содрать кожу. Дэниэл больше никогда не произносил ничего хорошего в сторону Кэтрин, стоило им остаться наедине. ― Я здесь, братик. Ты готов на всё, да? Он связан, но пытается податься вперед, дрожа от боли, поскуливая, когда Кэтрин почти отгрызает мочку на его ухе ― та надорвана наполовину, прямо там, где был прокол от серьги. Она вытаскивает когти, облизывает не глядя, рискуя оцарапать об заостренные теперь края язык. Винс пытается уложить голову ей на плечо, но вскидывается, не осознавая столь мешающей боли. ― Только прости... Ты лучше прочих... Кровь с его разорванной мочки мажет Кэтрин по толстовке и щеке. Дэниэл ни разу её не ударил после. Но ни разу больше не сел рядом за обедом, а проходя из гаража с кучей пустых отцовских бутылок и шваброй, пахшей блевотиной, звал её то помешанной сукой, то почти выплевывал, глядя на неё сверху вниз: ― Вырядилась, чтобы довести до тюрячки очередного холостяка? С тех пор Кэтрин приглашала домой лишь девчонок ― но и тех было возможно затащить на ночевку лишь при злом от трезвости и наслушавшемся жалоб Дэниэла отце. Убегая от этих зацикленных кадров под веками, Кэтрин полосует плечи Винса: крест-накрест, точно лист бумаги на уроке. Он выдыхает всё измученней, но молчит, не прося и не требуя ничего одной безмолвной брезгливой гримасой. Он бормочет что-то покаянно, принимая за кару всё веселье Кэтрин. Конечно же, он дёргается ― всё более опираясь на неё макушкой, точно вот-вот стечет по ней, как растаявшее желе. ― Я тут. Братик хочет, чтобы его приласкали? На самом деле Кэтрин не ждет ничего ― ни согласия, ни возражения. Молчание и нарастающие всхлипы Винса ― прекрасный ответ. Только слизывать кровь становится интереснее ― о, у Воерманов такие чувствительные игрушки! Этот явно лучше тех, кого она пробовала: оказывается, похожие на Дэниэла... да, определенно не стоило их так резво обгрызать, обламывая клыки и не заботясь о том, насколько те запомнят их встречи. ― Это правильно, ― хнычет Винс, и Кэтрин отстраняется, безмятежно оглядывая его заплаканное лицо, ― когда... жжется... от боли... Такой прекрасный брат! И не её ― тошно вызнавать, по кому он там разревелся. Кто вообще заслужила трогать его ― тщательно отобранного, покорного, смертного, который как раз подошел бы только здесь и сейчас, чтобы стать братцем по обращению, раз её сир был благосклонней её отца? ― Тогда время получить то, что ты хотел, ― Кэтрин соскальзывает с постели, возвращаясь к подносу. У старого абажура она замечает записку. «Детка, не говори Терезе! Это наша маленькая забава!» Терезе бесполезно врать, так что Кэтрин знает, что лучше не трогать фамильное золото. Так что среди всего завернутого в старые чулки и бельё она выбирает складной ножик ― с таким же она возвращалась домой через месяц после выпускного. Штопор, пилка, нож ― раз, два, три! Выбрать наугад ― и все равно лезвие! ― Не откажешься, ― Прижимаясь к нему, обнимая руками, облизывая капли с его рёбер, Кэтрин смотрит в его лицо, ― От меня? ― Я никогда бы не... ― Знаю, — обрывает его Кэтрин. ― Я должен был... Кэтрин снова перебивает его, выдыхая ему в его целое ухо вопрос за вопросом: ― Тебя ведь учили верить мне? Защищать младших? Быть на моей стороне? Винсент шмыгает носом ― первая слеза из-под повязки (от слез она уже не пахнет духами и волосами Жанетт), вторая проливается следом. ― Всегда... во всем... Кончик лезвия проходит по губам Винсента — тот не отстраняется, не закрывает рот, словно это их лучшая игра. — И сейчас? Ты хочешь, чтобы я наказала братика? Ты ведь попался... Дал меня в обиду... Под повязкой Винсент пытается моргнуть. Наверное, от новых слез. Кабы не нож, Кэтрин бы развязала ему глаза — медленно, понимая, что он не воспротивится. Но непротивления мало — как оказалось мало денег, которые ей оставили на колледж, пока расходились слухи о щедрых пожертвованиях учительской семье. Директор прятал глаза, выделяя ей стипендию — но не извиняясь вслух. Поэтому Кэтрин срезает её — и смотрит в глядящие точно сквозь время и стены отеля глаза. Вина, слезы и — благоговение? Кэтрин улыбается, снова спрашивая: — Ты веришь мне? Винсент кивает. — Ты готов на все ради меня? Винсент шепчет: — Клянусь... Кэтрин смеется, приобняв его: — Сейчас мы это проверим! И левой рукой пытается чертить зигзаги на его животе — от царапинок на ребрах и глубже, глубже. Выходит все вернее — а Винсент, даже стоная, почти прижимается. — Не уходи... Полли... Лезвие поддается плоти, но теперь Кэтрин не бессильна, как раньше. — Не уходи, — как можно громче пытается произнести Винсент, — больше... Кэтрин отнимает нож, глядя на него и упиваясь не кровью, а этим ощущением от смертного. Что теперь он видит не просто что-нибудь ей по нраву. Он видит её. Он словно просит о боли, жаждая утешить этим ощущением саму Кэтрин — не хуже попыток обнять. Он терпит рану, подставляя беззащитный перед лезвием живот. Рана... лезвие рассекает пропитывающуюся кровью прослойку жира, мышцы лишь надорвутся, так приятно-всполошенно стучит сердце, словно тоже моля: прости, прости... Сладко, очень сладко — будоражащего запаха теперь больше: не то что схватить духи из маминой ванной, слушая ругательства брата, когда она снова стала туда заходить. — Братик, ты теперь помнишь, кто я?.. Судорожные выдохи, новые слезы: — Ты здесь. Ты — и никто больше... Дай мне тебя обнять... Кэтрин стоит ровно шесть секунд — пока Винсент двигается, пытаясь прижаться к ней всем телом, неспособный точно вспомнить, когда был связан и почему так сложно её обнять. Таким она видела и сира — во снах он обещал вырваться, сожрать директора или всех тех, кто писали гадости на ее шкафчике. — Я какая для тебя сестра?.. Кэтрин не слушает ответа —что-то про единственную, идеальную... Лишь когда Винсент расставляет ноги пошире, садясь на пятки, она обвивает его руками. — Скажи ещё раз, чем я хуже его? — Кого?.. — недоумевающе спрашивает Винсент, — Кто сказал такое?.. Кэтрин смеется: — Забудь, мы здесь одни. И лишь на миг она вспоминает, что когда-то в её жизни были такие объятия — отчаянные, на две пары смертных рук. — Я забуду ради тебя всех... Всех... Всех Кэтрин так и не забывала. Кукольный домик в крови не тонет — как и ощущение, что её подарок кажется словно не до конца распакован. Он и правда словно видит все, что с ней случилось. Кэтрин смешно — смертный, смертный... Но его глаза... Она не хочет, чтобы он их закрывал. Почти вонзая когти в его горло, она спрашивает: ― Ну что, теперь помнишь, что я твоя пропавшая сестра? Больше не будешь говорить мне, что я «грязная потаскуха»? Держась за её плечо наклоненным подбородком в немой мольбе не бросать, Винс выдыхает ей в плечо: ― Нет, ни за что... Сестрёнка... лучшая... Шепот иссякает, рассыпаясь на хрип из слогов, а те рассеиваются нарастающим сипением. Вот так, но не нужно никаких быстрых движений. Большие пальцы вязнут, Кэтрин сложно потерпеть, но так занятно вытаскивать их из-под плоти, где в сплетениях вен, пульсирующими и ослабевающими нитями сосудов на её пальцах угасает жизнь. Сейчас она вспоминает: нежность. Вот как надо думать, отсекая кожу и тонкий слой мышцы на шее, похожий на упругую сеть. Рана на его животе, расходясь зигзагообразными краями, ритмично поблескивает и глядя в эти мутнеющие глаза, Кэтрин решает: хорошо. На этой неделе хватит с неё молящих о прощении медленно остывающих «братиков» и повешенных на кишках, но звавших её своей милой девочкой «папуль». Пора бы найти и похожих на учителя биологии. Но пока можно пить дальше, лишая его агонии: этот был хорош и заслужил быть самым вкусным её ужином за месяц.