Obse(ssed)rver

      Небо задвигает тучами как только человек выходит из здания, где ещё несколькими минутами ранее его морально опустошали и выворачивали наизнанку. Чужие шаги слышатся за спиной отдаленно, приглушенно, словно он вовсе не здесь. Мысленно странствует где-то там, где тучи окутывают последний яркий луч, падающий недалеко от Чонгука. Он отходит в сторону — туда, где слепая зона для камер и спешащих на рождественский ужин офисных клерков, неспеша перебирая ногами, даже не озирается по сторонам. Уже незачем, слишком поздно что-либо менять. Лишь раз он замедляет шаг и прислушивается. Когда за спиной учащается цокот чьих-то туфель, а ветер сильнее бьёт в спину неприятными порывами, набатом произносят его имя. Так тягуче и требовательно, словно вот-вот над ухом вознесется чужой рык и согреет замерзшую от ветра ушную раковину своим жарким и жаждущим его смерти дыханием. Он останавливается, но ничего не происходит. Ветер стих, морось практически сходит на нет, как и чужие голоса, оставшиеся где-то на затворках.        У него мания преследования, как сказал бы в очередной раз причитающий Хосок. А Чонгук явственно ощущает чужой тяжелый взгляд, пригвоздивший его к месту. Взгляд этот не похож на те, что ощушаешь, и хочется повернуться, убедившись, что в самом деле смотрят, нет. Отдаленно напоминает немой крик и ужас, с которым придется столкнуться воочию, если повернешься, как предупреждение, что покажи, насколько выбит из колеи и отряшен — схлопочешь точечное пулевое ранение. Он не озирается. Знает точно, в десятках метрах кто-то затаился. С застывшим на губах ужасом он идет прямо не смея менять траекторию пути. Начавшему играть с ним это не понравится, а Чонгук слишком опасается чужого раздосадования, банально осведомлен, что в чужих силах не оставить и следа на его молочного цвета коже. Грудная клетка превратится в решето, а сердце отправится в презент его ночному кошмару. Стоило подумать дважды, прежде чем вставлять палки в колеса людям, чьи возможности в разы превышают его собственные, но самобичевание он оставит на потом. На ночь, чтобы служило напоминанием: это уже с тобой, выжжено чужими, по локоть запятнанными в его крови, руками.       «Стоило подумать дважды» Взглянув на себя в отражение через стеклянную поверхность первого этажа бизнес-центра, Чонгук разочарованно мотает головой соглашаясь с собой. Промозглый ветер норовит одернуть подол пальто и забраться внутрь, под кожу, где и без того скребется невыносимое сожаление, где и без его помощи донельзя холодно уже давно. Он накрывает один край другим, утопая в темной ткани и направляется прочь. Здесь ему делать уже нечего. Точка невозврата пересечена.

Немногим ранее

       В загородном доме тепло — не от камина, не от батарей, а от того, как скрипят ступени под ногами, как щёлкает засов на входной двери и как пахнет деревом, впитавшим не один год одиночества. Тепло здесь старое, упрямое, оно не уходит даже в ночи, когда за окнами метёт снег и ветер орёт в щели между рамами. Чонгук любил этот дом не за охрану, не за высокий забор с антрацитовой ковкой, не за цоколь с оружейной комнатой, где под шифровальным замком лежит "на всякий случай". Он выбрал его в тот день, когда стоял на крыльце с промокшей спиной, а небо над головой было цвета мокрого асфальта, и впервые за долгое время внутри было не страшно. Просто тихо. — Ты на грани, Чонгук. Остерегайся, чтобы не стать жертвой собственных интриг, — вторит голос Хосока, сидящего в кресле напротив. Чужая упрямость выводит из себя. Чонгуку, кажется, плевать и на сказанное, и на Хосока, — я предупедил и повторяться больше не намерен, будь банально осторожен, — не взглянув более на брата он хватается за пальто и делает шаг в сторону холла. Хосок такой же поджарый и коренастый. С тех пор, как отец, не моргнув, отправил обоих в армию по достижении восемнадцати, прошло много лет. Когда Хосок уже носил майорские погоны, уверенно шёл к званию, радовал отца сухими докладами по вечерам и железной дисциплиной, Чонгук же только вникал в распорядок, в суть подчинения и в страх от собственного бессилия. Он помнил, как в первый день казарма пахла хлоркой и чужими испражнениями, а брат стоял поодаль — их родство не играло никакой роли в военной иерархии. Стены казарм и люди в них не молчали — шептались, зудели, гнили на слуху. Про семью Чонов говорили всякое. Да так, что было едва слышно. Кто-то якобы знал, кто-то выдумывал, но все — молились, чтобы Хосок не оказался рядом и не услышал. Когда на смену заступал он, у стен из ниоткуда появлялись уши. Он знал все и о всех, под стать отцу — такой же влиятельный и неимоверно отталкивающий своим не терпящим отказов испепеляющим взглядом. — Ты всегда был склонен переоценивать чужие возможности и преуменьшать мои. — слышится чонгуков голос за его спиной. он спокойный, даже запредельно для человека, кому не в первый раз песочат мозг. Поднимаясь с дивана он разминает плечи, осушает содержимое рокса и ступает за Хосоком. — Я уже принял решение и согласованию оно не подлежит, — устало трет переносицу тот, в последний раз смеряя брата серьезным взглядом. Дверь за ним захлопывается почти сразу же. Чонгук еще с минуту смотрит в сторону, сложив руки на груди.        Решение впрямь согласованию не подлежит.

Наше время

Он окидывает улицу взглядом, словно хочет ощупать каждого прохожего. Ничто не ускользает от его внимания — каждый шаг, каждый взгляд. Тот самый мужчина, в точности такой, каким описывал его Хосок. Что-то в нем меняется. На фотографии он казался просто чёрной тенью. Глядя на него воочию невзрачным он не кажется. Чонгук выуживает из нагрудного кармана телефон, медленно, как будто знает, что уже мог видеть это лицо, но что-то заставляет его свериться снова. На экране — человек в чёрном, с короткими волосами по бокам, оставленная длинна на макушке, брови — резкие, как тени, глаза — пугающе пустые, их взгляд проходит сквозь изображение, будто пронзает его душу. Контраст между фото и реальностью не ощутим — разве что живой мужчина кажется старше, серьёзнее. Он поднимает взгляд, Чонгук ощущает, как его оценивают — с каждым шагом все глубже. Шаги незаметно сливаются с шумом города, и Чонгук ощущает, как каждая клетка его тела начинает реагировать. Тот самый человек — теперь он не просто фото в телефоне, отчего удается изучить его чуть лучше. Чонгук не двигается, взгляд застывает на этом лице, будто это не вынужденная встреча незнакомых друг другу людей. Мужчина делает ещё шаг, они оказываются на расстоянии метра, смотрят в глаза напротив, Чонгук — изучающе, внимательно. Его глаза красные от нехватки сна, он неотрывно следит за чужой безмолвной реакцией протягивая руку, — Вас должны были предупредить, — голос у Чонгука хриплый и низкий, в его взгляде читается невозмутимость, человек напротив руку пожимает, хмыкая. Взгляд не отводит и вопросов не задает. Вероятно, он неразговорчив, с такими людьми, вопреки бытующему мнению, несложно. Чонгук привык к окружающей его тишине. На многолюдном проспекте громко и шумно, но он тому не противится, внешние звуки беспокоят его лишь по ночам, когда каждая минута один на один с собой лишает сна, а воображение рисует все более изощрённые способы его убийства. Последний год он то и дело, что мечется от сдаться в руки его личному палачу самостоятельно и бежать бежать бежать не оглядываясь. — Недалеко отсюда, — подает наконец голос мужчина. Его голос такой.. хриплый, такой выразительный. Чонгук представляет чужой силуэт в неосвещённой комнате, где безмолвными остаются все и слушают этот поставленный, с хриптцой баритон, не режущий уши, — припаркована моя машина, обсудим все детали там, без лишних глаз и ушей. — Ставит перед фактом, не дает поводов для неповиновения. Их руки всё ещё скреплены в некрепком рукопожатии, чужое внимание лишь на мгновение привлек раскат грома. Бегло пройдясь глазами по базальтным тучам, взгляд устремляется в Чонгуковы глаза снова. Отпуская чуть шершавую ледяную ладонь он разворачивается спешно шагая в сторону. Чонгук ступает за ним пряча руки в карманы и ежась от холодных капель дождя касающихся его челки, лица и даже пальто, что впитывает каждую упавшую. Чонгук не секунду не отводит от него взгляд. Неловко выйдет, если тот упустит его из вида, потому идет вровень, не уступая в скорости шага. У него дурное предчуствие. Это сулит или новые проблемы или. — Чонгук? — мужской голос вырывает его из непрошенных мыслей запредельно резко, он ничего не успевает понять, пока не оглядывается по сторонам. Парковка. — Внутри документы на подпись. После согласования некоторых подпунктов мы можем выдвигаться в сторону твоего дома. У человека — Хосок называл его Юнги в последнем их телефонном звонке, приятный тембр и ничего не предвещающий взгляд. Годы армии, безусловно, дают свое. Он немногим выше самого Чонгука, волосы наверняка нарочно окрашены в более темный оттенок, хотя ему кажется, не более, чем на несколько тонов. Если бы не выбор автомобиля, что по виду ничем не уступает чонгуковому, — и характерное тату между большим и указательным пальцами, он никогда не признал бы в нем военного, скорее психиатр, который довольно быстро располагает к себе. Чонгук держит ухо востро и садится на переднее сиденье, не проронив ни звука. В салоне — сандал, кожа и пара леденцов в подстаканнике. Слишком чисто, даже стерильно. Оттого и неловко — будто вторгаешься в пространство, где тебя не ждали. Его все еще настораживает брат, который быстро нашел человека, специализирующегося на охране. Он ведь помнит: в армии тот держался особняком. Ни с кем не сближался, даже формально. Отец тому поспособствовал после того, как обнародовали запись с камер наблюдения, где Хосок с мужчиной немногим его старше, целовался на ночном посту. От упоминания этого скандала, и, наверное, единственного прокола в карьере старшего сына, в жилах стынет кровь. Что стало с мужчиной — одному Богу известно, но, насколько Чонгуку известно, уже следующим утром охладевший труп капитана, отдали на съедение акулам. Чонгуку повезло не попасться на этом же. Повезло ли? Юнги, как и обещал, после подписания договора, подвез Чонгука прямиком до его дома в лесу. Стоило ему покинуть машину, нынешний охранник вышел вслед за ним. — В твои должностные обязанности разве входит проживание? — бросает он через плечо. Ни громко, ни зло. Просто не хочет, чтобы это происходило. Жить с нянькой — последнее, чего бы ему хотелось. Он не ребёнок. — Не припомню, чтобы Хосок предупреждал меня об этом, — хмурится, щурась от капель дождя, попадающих в глаза. — И не должен был. Генерал Чон на этом настоял, — с нажимом отвечает ему Юнги, — Ты не отдаёшь себе отчёта в том, что происходит, — продолжает он, чуть кивнув, будто соглашаясь с собственными словами. — И... — взгляд скользит по нему сверху вниз, — честно? Тебе бы обследование пройти. Достаёт сигарету, неторопливо, как человек, у которого времени вагон. Потом ищет спички. Пальцы шарят по карманам, но только щёлкают по пустоте. Секунда. Другая. Третья. Он вздыхает и чуть кривит рот, но не просит, только недовольно хмыкает. Чонгук хмыкает громче. И медленнее. Из внутреннего кармана достаёт старое армейское огниво. Бросает взгляд в сторону, будто делает это не для него. Протягивает. Молча.        — Ты работаешь на меня, деньги плачу тебе я, потому настоятельно рекомендую не посвящать отца в издержки моего нынешнего состояния, — в том же тоне гаркает он, убирая возвращенное огниво во внутренний карман пальто. Хлопоты с терапией Чонгуку откровенно ни к чему, он не какой-то помешанный на слежке, вовсе нет.

flashback

На двуспальной кровати в лунных отблесках он выглядит неподвижным. Будто бы каменным. Делает неглубокий вдохи практически не моргает иногда лениво смыкая веки. Из-под опущенных ресниц комната выглядит куда лучше. Взгляду попросту не за что зацепиться, а потому выбить себя из колеи в очередной раз хаотично лежащей книге или неправильно стоящей рамке Чонгук не дает. Он лежит так какое-то время, прокручивая случившийся ранее инцидент. В том, что за ним следят и пытаются запугать, уже не сомневается.

Днем ранее

Чонгук прошёл на кухню босиком, с каким-то странным ощущением ясности, будто выспался на месяц вперёд. Внутри было тихо, тело не ныло. Даже наоборот: движения давались легко, плечи не болели, голова не изнывала от чужой многозадачности. Таким он просыпается редко — без страха куда-то опоздать, без беспричинной спешки. Пальцы нащупали холодную ручку чайника, и только тогда он понял, как давно не чувствовал обычных вещей. Всё было до боли привычным: чуть скользкая плитка, как всегда, несладкий чай. Всё на месте. Кроме одного. На столе стояли альстромерии. Их не было вчера. Или были? Он бы вспомнил. Он должен был вспомнить. Сперва думал — показалось. Потом показалось, что слишком часто кажется. Нет, не показалось, вчера здесь кто-то был. В вазе стояли нежные альстромерии, а не такого же молочного цвета лилии. Сосредоточенность на цветах, которые раньше в упор не замечал, сменилась легким недоумением. Он смотрит на них расфокусированно, как в замедленной съемке. Даже не касается. Чонгук бы, может, и спутал, будь таким же заспанным тем утром. Такой откровенной и нежной любви к цветам, как у матери, Чонгук не испытывал. Она периодически заказывала ему букеты — с разной зеленью, с лавандой, с гипсофилами, один раз даже с сухоцветами. Искала, подбирала, методом проб и ошибок узнавая, от каких у него не заиграют желваки на лице. Какие не полетят в урну через час. Лилии, купленные когда-то случайно, он почему-то не выбросил. Они просто остались — стояли, пока не увяли. С тех пор она приносила их снова и снова, без вопросов, меняя на свежие каждую неделю. Молочно-белые, почти невидимые в полумраке кухни. Ставила в одну и ту же вазу, не изменяя привычке. Jungkook 7:49 Предыдущие лилии не успели завять. Нет необходимости бывать у меня чаще раза в неделю. Чонгук написал ей сразу же — не столько из беспокойства, сколько из непонимания: как она вошла так тихо, оставила букет и ушла? Он бы услышал. В ответ — ничего. Только отметка «прочитано» не появлялась. Время тянулось вязко. Он успел снова пройтись по дому, на этот раз вглядываясь: не осталось ли следов? Ничего. Никаких отпечатков, вещи оставались на своих местах, никакого движения, кроме его собственного. На улице садовник ссорился с кем-то по телефону. Чонгук не различал слов, только тон: раздражённый, живой. На столе — те же альстромерии. Невыносимо живые. Он уже почти решил, что выдумал всё, когда телефон загорелся. Mom 13:12 *вложение* Он открыл — фотография. Мама где-то на юге. Фон жёлтых зданий и лавочки, залитой солнцем придавал ясности. Широкополая шляпа, бокал чего-то полупрозрачно-розового, тень от пальм. Мама на фото неимоверно живая и молодая. Загар лёг донельзя хорошо, будто её кожа была создана для южного солнца. Светлые волосы собраны небрежно, как в старых фильмах, глаза прищурены от света, но всё равно сверкают. Улыбка — та, которую он помнил с детства: немного лукавая, с нежной ямочкой. У неё всё хорошо. Mom 13:18 Завтра возвращаюсь из Италии, тогда же планировала навестить тебя с новым букетом. Кто-то сделал это за меня? Он смотрит на экран. Как будто впервые. Пальцы не двигаются.