Похороненый заживо

Солнце медленно восходило, наконец давая всему живому столь желанные лучи. Птицы начали тихо петь свои несложные песни, а мелкие зелёные кузнечики, напротив, в последний раз отыграли свою мелодию, прежде чем спрятаться от хищников. Над травой летал утренний белый туман, оставляя на ней капельки блестящей росы. На кладбище же пахло, как всегда, сыростью и тленьем. Временами Танджиро казалось, что он сам уже пропитался этим незатейливым запахом, начинал покрываться мхом, как и могилы, а на его макушке росли цветы и даже, иногда, грибы. Правда, почему-то этого никто не замечал, как и кругов под глазами от долгих бессонных ночей и растрёпаных волос. Ведь какой смысл их стричь и собирать? Ему-то какой прок? Почему-то все продолжали видеть в нём улыбчивого мальчика… Да, продолжали видеть его таким. Камадо недовольно хмыкнул, чувствуя неприятное горько-сладкое, откуда-то взявшееся послевкусие на нёбе. Он не понимал, почему все видят то, чем он давно не является. Он помнил, как к нему поначалу заходили друзья, помнил эти незадачливые встречи: Иноске в кои-то веки называл его по имени, клеймил идиотом, а ещё требовал сразиться с ним, но всегда получал отказ. Зеницу плакал горько-горько, долго кричал, бился в истерике, словно малое дитя. Генья был спокойнее, рассудительнее — пытался поговорить, даже утешить. А Канао… Она даже в любви призналась, будто это ложное чувство могло бы убрать пустоту в его душе. Но Иноске так и не добился своего. Зеницу тоже ушёл ни с чем. Генья приходит время от времени, принося что-то сладкое и в очередной раз заводя разговор о должностях и обязанностях. А Канао… Танджиро попросил её больше не врать — ни ему, ни себе, сказав: «Ты же не любишь меня на самом деле, да? Я слишком хорошо теперь всё понимаю, моя милая.» Она больше никогда не приходила. Видимо, стыдится своей жалкой и лживой попытки привести его в чувство, жертвуя собственным сердцем. А вот хашира были то ли наглее, то ли настойчивее — Танджиро так до конца и не определился, что из этого правда, а что ложь. Хотя оно и понятно… Молодые охотники дохнут как мухи, смена не подрастает, а он отказался от должности хашира! Почему бы не попытаться вправить Камадо мозги? Он до сих пор помнит тихий шёпот Шинобу, её руки на его плечах — будто пытается таким образом привести в чувство. Помнит, как Гию сначала кричал, срывая голос, а потом, надломленным, тихим голосом просил одуматься. Как Мицури пыталась хоть как-то поднять ему настроение. Как Гёмей убеждал отплатить главе за доброту пользой. Обанай и Санеми были одинаково агрессивны — что с самого начала разговора, что после него. А Муичиро смотрел с таким сожалением, что Танджиро хотелось блевать. Он ненавидел этот взгляд, каким они все на него теперь смотрели... с жалостью. Ненавидел до такой степени, что готов был выколоть себе глаза. Правда, его слегка радовало то, что все хашира в конце концов сдались, больше не пытаясь его вразумить… все, кроме него. — Всё не одумался? Ахаха, какой же ты упрямый! — воскликнул в очередной раз Ренгоку, пока Танджиро морщился от того, как же неприятно сидеть на промёрзлой земле. Всё же кладбище — не лучшее место, чтобы попить чай, но это было одно из немногочисленных их с Кёджуро правил. То, что они всегда будут разговаривать у могилы его матери. То, что Танджиро всегда приносит чай, ведь алкоголь напоминал о том, о чём Камадо не хотел бы напоминать тому, кто стал ему непозволительно дорог. — Не вижу смысла, — тихо вздохнул посетитель кладбища, делая глоток чая, чувствуя, как горячий напиток заполняет его пустой желудок и почти ласково трогает его стенки. — Почему же? Ты бы здорово помог, Камадо! — вновь возразил Ренгоку. Его глаза, как всегда, привычно блестели, словно два самых дорогих драгоценных камня, которые в разы дороже алмаза… или что там нынче популярно у знатных дам? Танджиро не знал — он никогда не был в ювелирных магазинах да и не планировал. — Я не смог защитить даже сестру… На кой чёрт такой слабак, как я, нужен? — мужчине показалось, будто по горлу поднимается жёлчь. Так и хочется обозвать пламенного хашира! За то, что тот лишь словами снова и снова погружает его в тот самый проклятый день. Камадо помнил абсолютно всё: какого цвета была обгоревшая плоть и кожа Незуко, как она истошно вопила, моля хоть кого-то о помощи, как резкий запах жареного мяса ударил по ноздрям не хуже кулака… А потом всё затихло. От Незуко осталась лишь одежда, больше ничего. Танджиро просто плакал — молча, не кричал, не молил кого-то о помощи, будто это было возможно. Лишь плакал, прижимая к себе то, что осталось от его сестры. А Кёджуро своими проклятыми словами заставлял Танджиро переживать этот день снова и снова. А самое ужасное — он начинал думать: а может, всё же вернуться? А может, я всё же на что-то способен и смогу сделать так, чтобы никто больше не испытал этой боли? Но горе каждый раз хватало его за волосы и опускало головой в холодную воду, наверняка любуясь тем, как мужчина брыкается, как ему больно от того, что в его ноздри, а затем и в лёгкие, попадает вода. И отпускало только тогда, когда Танджиро переставал сопротивляться. И так каждую ночь после утреннего разговора. — Скажи, неужели я заставляю тебя злиться? — весело, но как-то неожиданно спросил Кёджуро, будто зная, что творится в голове товарища. Танджиро лишь стиснул зубы до боли в дёснах, сжал чашку так, что побелели костяшки, и отвёл взгляд, пробормотав себе под нос: — Всё хорошо, не переживай… Почему Ренгоку просто не может поверить в эти слова? Почему бы ему просто не перестать мучить Танджиро? Больше не приходить сюда по утрам… Сделать так, чтобы и Танджиро больше сам сюда не приходил. — Я же вижу, ты злишься, мой мальчик, — голос звучал так мягко и тепло… даже чем-то напоминал голос матери. Правда, «мой мальчик» звучало странно — они же теперь одного возраста! Или же Ренгоку всегда будет большим мальчиком? — Просто прекрати пытаться, Кёджуро… Пожалуйста… Будь как все, — Танджиро опустился до мольбы, моля даже не Ренгоку, а скорее ту маленькую, крохотную часть себя, что всё ещё пыталась бороться… Пока «новый Танджиро» безжалостно её убивал. — Пытаться делать что? Последняя капля. Способность видеть будто бы исчезает, оставляя лишь белую пелену. Ярость, наконец, вырывается из Камадо, как и чай, который полетел прямо в лицо Ренгоку. — Почему?! — Голос у Камадо даже сейчас надломленный, даже когда он кричит, выходит тихим. Даже кот, часто спавший на тёплых плитах, не шелохнулся. — Почему вы все видите во мне того Танджиро?! Танджиро, который может спасти каждого! Танджиро, который всегда весел и никогда не плачет, как полное ничтожество! И Танджиро, у которого был смысл быть охотником… и жить… На последних словах голос становится совсем тихим. Танджиро склоняет голову от бессилия, даже не пытаясь её поднять, чтобы не дать волю слезам. Но те всё равно быстро стекают по щекам. Ему хочется, чтобы Ренгоку его ударил, заставил выговориться, выплеснуть всё то, о чём он обычно предпочитает молчать… О том, как больно пытаться двигаться дальше, как будто каждый раз, когда он делает шаг, его ступни пронизывают ножи. Чтобы Танджиро мог сказать, какой ураган эмоций в нём вызывает Кёджуро. И чтобы… Чужое тёплое касание. Такое неожиданное и приятное. Ласково гладит по голове. Танджиро поднимает голову, ожидая увидеть мягкую, чужую улыбку… но перед его глазами лишь могильный камень Кёджуро. А в голове возникает лишь один вопрос — кто же из них на самом деле мертвец?