Сага о Харальде

***

      День выдался тяжёлым. Казалось, последнее испытание высосало из отряда все силы. Завалившись на подстилку, Харальд по привычке окинул взглядом соседнюю пустую — Ульфа. Сердце укололо виной. Не уследил. Не защитил. Не был рядом.       От усталости глаза слипались, а сознание путалось, настойчиво возвращая воина в события прошлого. В миг почувствовал, как задрожали губы и, едва сдерживая слёзы, он отвернулся к стене.       «Руки в кровь сотру, виновного из-под земли достану! Узнаю чей был кинжал. Разыщу убийцу!» — Харальд прикрыл глаза, игнорируя мельтешения боевых товарищей, готовящихся ко сну.       Воин никогда не стеснялся своего происхождения: в отряде его считали простодушным, громким и отчасти навязчивым парнем. Теперь же от привычного образа не осталось и следа. Он выглядел раздавленным, а в его сердце образовалась огромная дыра. Харальд намеренно переживал утрату в одиночестве, мысленно наказывая себя.       Вдруг он вспомнил сочувственный взгляд кюн-флинны. Однажды она ведь заступилась за него: «Харальд — весьма способный воин. И не менее прекрасный мужчина».       Могла ли Фрида сказать так намеренно, чтобы позлить козлиного выродка, Лундвара? Наверняка Ульф сказал бы, что он опять размечтался: «Бросай эту затею. Где ты и где она».       А где она, кстати?       Воин задумался:       «И что я ей скажу? Сдался ей деревенщина… Хотя теперь у меня появился дракон… иха. А значит — шанс».       Харальд улыбнулся этой мысли: впервые за долгое время. Казалось, с последней битвы успело смениться несколько зим.       Хрупкие ростки надежды пустили корни прямо в сердце. Воодушевлённый воин вскоре уснул.       На следующее утро, с первыми петухами, Харальд отправился на разминку. Морозный воздух кусал за оголённые участки кожи, подбадривая воина. Светлую голову заполнили приятные мысли о предстоящем празднике. Они же придавали ему сил, и они же сбивали концентрацию. Он задумался о подарке для Фриды и всем нутром желал, чтобы на этот раз всё получилось иначе.       Напоследок пробежал ещё пару кругов по арене в быстром темпе, чтобы усмирить мысли. Разогретое тело источало жар: капли пота надоедливо стекали с лица на шею. Воин небрежно смахнул их тыльной стороной огромной ладони и зашагал к выходу. Заметив у стойки со снаряжением занятого Флока, он поспешил обратиться к нему:       — Слыш, разговор есть.       — Я весь внимание, — скучающе отозвался товарищ, продолжая заниматься уборкой.       — Я заметил, у тебя вроде со всеми фрекен хорошие отношения складываются, — начал рассуждать берсерк. — Да и сам ты на рожу смазлив и скроен ладно, будто по-девичьи. Может, потому и принимают как своего?.. Только чую, что дело не только в этом.       — Ближе к делу, проницательный.       Флок обернулся. На его гладком, как камень, лице отсутствовали какие-либо эмоции. Если услышанное и повеселило скучающего воина, то виду он не подал.       — Не знаю, как уж подступиться к ней снова… мне бы подход какой-то найти… иль подарок получше, — с трудом подбирал слова Харальд.       — Прошлый ей не понравился? — насмешливо хмыкнул Флок.       — В прошлый раз, когда я пришёл к ней с курицей — она меня засмеяла!       — А ты думал одной курицы будет достаточно, чтобы впечатлить кюну?       — Чё, надо было две, да? — задумчиво почесал затылок Харальд.       Флок промолчал. Убеждать товарища, что тот неровня для благородной фрекен он не стал. В хитрых глазах читалась насмешка, а в голове уже созрел коварный план.       — Такими вещами благородных дев не удивить. Им подавай чего-то возвышенного, — сверкнул глазами он. — Посвяти ей песню или стихи.       Глаза Харальда расширились от удивления.       — Дык я берсерк, а не скальд.       — Так сходи на базар, да закажи у скальда.       — Где ж я столько монет-то возьму?.. — озадачился вслух Харальд.       Полученное жалование после успешного испытания с драконами воин разделил на две части: одну, как всегда, отправил домой, чтобы кормить мать и сестру; другую —переслал больному отцу погибшего друга. А жалких остатков, выделенных для бытовых нужд, едва бы хватило даже на пару строк.       Флок пожал плечами, мол «моё дело предложить, а дальше — сам».       — Ладно. Спасибо тебе, Флок.       — Бывай, — ухмыльнувшись, воин побрёл к бочке с песком.       Ещё некоторое время озадаченный берсерк постоял, подумал над словами товарища, да двинул к воротам. Уцепившись за одну мысль, поспешил поскорее найти наставников.       Не успел он свернуть за угол, как за широкой спиной отозвался голос Ивара:       — Куда это ты собрался, Харальд? Бараки в другой стороне.       — Мне бы пергамент какой раздобыть. Хотя бы клочок, — обернувшись, затараторил воин, — Можете из следующего жалования вычесть.       — Письма для родных отправляли недавно. Что-то случилось? — насторожился Ивар, разглядывая подчинённого с ног до головы.       — Нет. То есть да. Ну, не совсем, — растерялся Харальд.       Ивар изогнул бровь в недоумении.       — Так для чего тебе пергамент?       — Мне бы признание записать… любовное, — густо покраснел подчинённый.       — На словах духу признаться не хватает? — мягко улыбнулся наставник, глубоко радуясь внутри, что ничего плохого с ним не произошло.       Харальд стыдливо отвёл глаза. Глубоко вздохнул, точно набираясь смелости, но вдруг перешёл на шёпот:       — Это для стихов.       — Стихов? — удивился наставник.       — Ну да, в подарок, — поспешил оправдаться воин, — Флок подсказал.       — Флок говоришь? — Ивар обернулся к воротам, выловив взглядом оставшихся двух новобранцев с одним копьём наперевес. — Да-а, его советы прямо нарасхват.       Харальд усиленно всматривался за плечо наставника, но кроме затоптанного снега и знакомых спин сослуживцев ничего не смог разглядеть.       — Ладно, — устало вздохнул Ивар. — Выдам тебе один, но не больше.       Раскрасневшийся воин закивал в знак благодарности.       — Используй с умом, и другим наставникам ни слова.

***

      Как бы Харальд не старался, а нужные слова так и не приходили на ум. Пересчитав все брёвна в бараке и сменив десяток поз на подстилке, воин решил отправиться на поиски Цвии. Уж больно складный стишок он услышал в зале. Подумал, если Хамингья смилуется над ним, то, глядишь, и ему что-нибудь насочиняет.       Добравшись до дома травницы, Харальд заметил, как воительница развешивала бельё во дворе.       — Эй, Дья… прости, всё никак не привыкну. Цвия, — обратился он, легонько хлопнув по женскому плечу.       — Чего тебе?       — Скоро ведь Йоль… — вдруг начал воин издалека.       Цвия недоверчиво прищурилась.       — И? Монет не займу — самой не хватает.       — Да я с просьбой обратиться хотел. Ты ведь самая языкастая из нас. Сынишку форинга вон какому стишку научила! Мне бы такой же для Фриды сочинить… только приличный! — зарделся Харальд.       Цвия услышанному не обрадовалась, но и расстраивать товарища отказом ей не хотелось.       — Всё не теряешь надежды? Только давай это в последний раз, ладно? — смиренно вздохнула она.       Понурое лицо Харальда преобразилось. В израненном сердце распустился первый цветок с тонкими лепестками всё той же робкой надежды.

***

      — Вышла кюна на крыльцо…       — Я же просил приличный! — возмутился он.       — Да не боись. Там прилично, — поспешила заверить его Цвия.       Воительница прочистила горло и начала заново: «Вышла кюна на крыльцо Поискать своё кольцо. Видит след — но нет кольца, Так и шлёпнулась с крыльца. Заглянула под крыльцо, Там лежит её кольцо. Не одно, а целых пять, Так и шлёпнулась опять. Кюна встала, встрепенулась, Нежно солнцу улыбнулась. Ничего себе, вот это да, Приключилась с ней беда. Кюна снова улыбнулась, Под крыльцо опять нагнулась, А колец уже и нет, Там лежит большущий хер».       Двое переглянулись и захохотали во всё горло, не в силах сдержаться.       — Смешно. Но будь ты мужиком, голову бы тебе открутил, — за мгновение лицо воина стало суровее.       — Прости, не удержалась.       В разговор неожиданно вклинилась Адамина:       — Цвия! Харальд!       Оба недоумевающе уставились на неё. Подошедшая травница держала в руках новую корзину постиранного белья.       — Хотите оскорбить кюн-флинну, да опозориться самим? — запричитала она птичьим голоском.       — Будто впервые, — фыркнула Цвия. Харальд кивнул, как бы подтверждая. Свой промах с подарком для Фриды он ещё долго себе припоминал.       Опомнившись, воин подскочил и почти вырвал из рук беременной корзину с бельём, затем вернулся к Цвии. Толкнув товарища в плечо, она задумалась вслух:       — А может… «Вышла кюна из ворот Делать с бабкой приворот…»       — Ладно, Цвия. Суть я уловил… — поспешил прервать её Харальд.       — Если ты желаешь выразить свои чувства — вырази их своими словами, — защебетала Адамина и, одарив их тёплой улыбкой, развернулась и направилась в сторону дома.       — Может ей записку написать какую? — рассуждала вслух Цвия, возившаяся с мокрыми вещами, то и дело брызгая холодными каплями в лицо товарища. — Что тебе вообще в ней нравится?       — Вот вижу её и из башки всё вылетает. Будто дубиной огрели, — задумался он, вспоминая прелестные очертания кюн-флинны в голове. — Она такая… такая…       — Какая? — раздался тихий женский голос позади него.       — Ну, я пошла, — Цвия тут же поспешила схватить пустую корзину, едва не споткнувшись об неё, и двинула в сторону дома травницы.       — Стоять. Что здесь происходит? — поинтересовалась Фрида. За мягким тоном скрывалась холодная сталь, а пристальный сосредоточенный взгляд, подобно пернатому хищнику, высматривал себе подходящую добычу.       Притворно застонав от боли, воительница схватилась за раненный бок и, скорчив как можно более кислую гримасу, обернулась к ней. Красивое бледное лицо больше напоминало побитого жизнью волчонка, который того и гляди жалобно заскулит.       — Ой, мне повязку нужно сменить. Я Адамине обещала, — и не дожидаясь ответа Фриды, Цвия попятилась к крыльцу и ловко юркнула за входную дверь.       Кюн-флинна недоверчиво хмыкнула и перевела взгляд на застывшего воина.       — Харальд, просветите свою кюну: о чём шла речь?       — Эм… ну, я рассказывал Цвие про одну корову из моей деревни. Вот такие сись… вымя у неё было — полдеревни могла молоком напоить, — выпалил первое, что пришло ему на ум, сопровождая своё детское воспоминание красноречивыми жестами. — Астри.       — Что, простите?       — Я её ещё телёнком помню. Когда она родилась, на небе появилась маленькая звезда. Она единственная горела над головой, потому и назвали Астри.       — Хм… Меня поражает ваша столь явная привязанность к животным.       — Хех, а по-другому с ними не получится: они всё чувствуют, — тепло улыбнулся Харальд и продолжил: — вот в моей деревушке было мало ребятишек, зато скотины хоть отбавляй! Помню, был один задиристый козёл у соседей, так и норовил боднуть меня каждый раз. Так его моя Астри чуть не затоптала, когда он полез ко мне, мальчишке, на безлюдной поляне. Ка-а-ак херанула его копытом, тот и отлетел прямо в пенёк. Ха-ха-ха. Вот потеха была!       Лицо громадного воина расплылось в лучезарной улыбке, чуть пухловатые щёки порозовели от прилива неподдельной, почти мальчишеской радости, а в серых глазах заискрило веселье. Он будто снова вернулся в детство.       — Очень… занимательно, Харальд.       Уголки женских губ приподнялись в слабой улыбке. Так происходило всякий раз, когда она скрывала свои истинные чувства за маской вежливости.       — За это я ей побольше сена на ночь оставил, а она мне подарок с утра. Ха. Нет, даже два. Я потом, спросонья, чуть в лепёшку в сарае не угодил, — не унимался Харальд.       Фрида стиснула челюсть и сдержанно произнесла:       — Пожалуй, мне пора.       — А да… Уже? Мне проводить?       — Не стоит, — бросила она уже из-за спины.       «Ну не ходит, а точно лебёдушка по озеру плывёт… красота», — мысленно произнёс Харальд, заворожённо глядя ей вслед.       Притаившаяся воительница со скрипом приоткрыла деревянную дверь, осторожно высунула голову в дверной проём и тихо обратилась к товарищу:       — Серьёзно? Ты говорил с кюной о коровах?       — А чё я такого сказал? — он удивлённо покосился на неё в ответ.       Цвия недовольно покачала головой и накрыла лицо ладонью. Харальд, истолковав этот жест по-своему, коснулся своего лица и стал растирать переносицу костяшками пальцев. Завидев на них грязь, он выругался вслух:       — Хель меня дери! Я же рожу забыл умыть!.. Опять!       Он зачерпнул горсть снега и наспех протёр вспотевшее от волнения лицо, как вдруг приметил знакомую старуху в окне.       — Слушай, Цвия, — Харальд перевёл взгляд обратно на воительницу. — Я чё подумал…       Цвия взглянула на него с опаской, словно предчувствуя что-то неладное. Подойдя ближе, он склонился к ней и продолжил:       — А бабка твоя может удачу мне наколдовать? Может отвар у неё какой найдётся?       — Эдис?!       Только Цвия собралась открыть рот, чтобы продолжить, как старческий голос за стеной опередил возмущение воительницы:       — Чего испуганными козлами на пороге застыли? Проходите! Да поживей, нечего сквозняк по дому разгонять, чай не ягнят выгуливаете.       Украдкой взглянув на Цвию, Харальд нервно сглотнул и шагнул внутрь. В нос разом ударили ароматы трав, сладковатого дыма и свежей выпечки. От этих чудесных запахов у него слегка подкосились ноги: он едва не встретился головой с дверным косяком. Деревянные половицы протяжно заскрипели под весом воина, и он остановился в проходе, прежде чем заметил сидящую у очага ведьму.       — Дай-ка погляжу я на нашего гостя, — оценивающе взглянула на него старуха.       «Не с тем в гляделки собралась играть, старая», — подумал про себя Харальд и, не моргая, нахмурил брови, стараясь выглядеть более грозно.       Эдис, хитро сверкнув глазами, улыбнулась и направилась к нему, опираясь на свою клюку.       — Не только сердцем храбр, но и чист душой. Точно редкой красоты цветок, — она ткнула костлявыми пальцами в крепкую широкую грудь. — Столь хрупкий, что коснись его не той рукой, как он в миг погибнет.       И будто потеряв к нему всякий интерес, она развернулась и поковыляла обратно к очагу.       — Бабка твоя всегда загадками говорит? — склонив голову в сторону воительницы, тихо прошептал воин. — Или она уже того?..       Цвия постаралась подавить смешок. Закашляла.       — Чего встала, уши греешь? — недовольно пробурчала старуха, усевшись на скамью. — Иди делом займись! Помоги Адамине.       Проводив взглядом раздражённую воительницу, жестом подозвала воина к столу. Харальд послушался.       — Знаю зачем пришёл, — сощурила она усталые глаза. — Сердце твоё неспокойно: раненной птицей мечется, да в клетку угодить хочет…       — Чё?       Старуха закатила глаза.       — Уверен, что на сей раз возлюбленная твоя подарок оценит?       — Да, — серые глаза наполнились уверенностью. — Мне бы отвара на удачу, ну чтоб наверняка, а дальше я сам.       — Магия слов порой сильнее любого заклинания или отвара, — почти ласково запричитала старуха. — Вложишь в них свою душу, и они оживут.       Харальд недоверчиво прищурился, но подсел ближе и жадно впитывал каждое слово из наставления.       — Значит не дашь отвара?       — Почему не дам? — заговорщицки улыбнулась пожилая ведьма. — Раздобудешь мне драконью чешую — будет тебе нужный отвар.       — Чешую? Это как?       — Ты ведь обзавёлся личным драконом. Вот с него и сорвёшь.       — А Фольке не будет больно?       — Решай, что для тебя важнее: молодая дракониха или возлюбленная твоя.       — А по-другому никак?       — Мужчины могут начать войну из-за чужих фрекен, а ты не можешь ради одной отодрать маленькую чешую у своего дракона?! — хитро изогнула бровь старуха, будто пыталась прочесть его мысли. — Порой ради любви приходится чем-то жертвовать.       Харальд растерялся. В голове сразу возникли дорогие сердцу воспоминания: жёлтые глаза драконихи, в отблесках которых искрила радость, когда они встречались взглядами. Как она приподнимала когтистую лапу в знак приветствия и утыкалась к нему мордой, обнимая его хвостом, точно ласковый прирученный зверёк. Даже в мыслях он не мог позволить себе причинить ей боль.       — Брехня! — разозлился он. — Если ради этого нужно кому-то вредить, то никакая это не любовь, а козлиное дерьмо!       Харальд резко поднялся и уже намеревался уйти, как старуха рассмеялась и остановила его деревянной клюкой.       — Будет тебе отвар, бравый воин, — одобрительно ухмыльнулась она. — Заслужил.       «Ну, смотри, бабка, хоть одну царапину замечу на ней… не посмотрю, что ты старая», — недоверчиво просверлив её взглядом, он вернулся на место.       Эдис достала чёрный мешочек из-за пазухи. Развернув свёрток сушёных трав на столе, она добавила пару щепоток в миску с горячей водой, и в воздухе сразу запахло пряностями и чем-то терпким. Харальд наблюдал, как вода постепенно мутнеет. Пока отвар настаивался, ведьма разъяснила ему, как скоро он подействует и как следует его принимать. Её голос звучал так настороженно, будто она раскрывала ему тайны всех девяти миров.       А после, как ни в чём не бывало, выставила его за дверь, оставив воина в раздумьях о том, что будет ждать его впереди.

***

      Вся деревня, казалось, была занята подготовкой к празднику. Травницы хлопотали над кипящими котелками, крутились у печи, пока молодые берсерки возвращались с охоты. Уставших воинов ждала натопленная баня.       Харальд одним из первых забежал в барак. Нащупал под своей подстилкой маленький свёрток и спрятал за пазуху. Оглядевшись, незаметно хлебнул припрятанного отвара и слегка поморщился. Горечь прокатилась по горлу, растекаясь по телу неясным трепетом. Он хмыкнул себе под нос, вспомнив странную полуулыбку, с которой ведьма вручила ему отвар: «Если в сердце есть правда — он поможет услышать её». И выпрямившись, направился вслед за отрядом.       В парной Харальд задержался дольше, чем обычно. Пока остальные натягивали сухие чистые рубахи, он молча тёр плечо липовым корнем, растирая кожу до красна. Второй, третий раз. На последнем кто-то усмехнулся и бросил шутку в его адрес, но он пропустил её мимо ушей.       Оставшись последним, воин уселся на лавку, поближе к камням. Неспешно распутывая длинные светлые волосы, разбивал их на пряди и вглядывался в клубы густого пара. Где-то на грани жара и тишины стали проявляться образы. Он цеплялся за них, пытаясь сложить их в простые, созвучные с его душой слова.       «И пусть та курица не пришлась тебе по нраву… Твои слова залечат любую мою рану?..» — чепуха, — отдёрнул себя Харальд и плеснул в лицо холодной воды из ковша.       — Не будем вспоминать о былом, — прошептал он.       В предбаннике воин наспех вытерся полотенцем, накинул ситцевую рубаху и закрыл дверь на засов изнутри. Он достал пергамент и перо.       Пальцы дрожали. Глубоко вздохнув, он все же притронулся к листку. Слова больше не требовали усилий — шли сами собой, будто перо само выводило нужные строки.       Закончив с признанием, Харальду захотелось глотнуть воздуха. Он едва не задыхался от волнения. Приоткрыв дверь, он впустил морозную прохладу и прикрыл глаза, стараясь унять дрожь.       Вдруг он услышал знакомый голос вдали. Распахнув глаза, вгляделся в темноту. Это она. Не раздумывая, сгреб вещи в охапку и поспешил за ней. Решительность разгоняла кровь по венам. Сейчас или никогда.       — Постойте, милейшая!..       Фрида нехотя остановилась.       — Что-то случилось? — безразлично спросила она.       — Я.. у меня кое-что есть для вас.       — Не стоит подолгу находиться на морозе — вы заболеете, — окинула его быстрым взглядом Фрида.       Харальд стоял перед ней в наспех натянутых штанах. Распущенные волосы липли к шее, щёки пылали, а голос дрожал, но не от холода. Воин хотел предстать перед ней в достойном виде, но увидев её, позабыл обо всём. Останови он возлюбленную в другой день, возможно, она бы оценила его порыв, но ей было не до него.       Харальд набрал в грудь побольше воздуха и выпалил как на духу:       — Матушка говорила мне: когда в брюхе урчит не от голода, а внутри будто дракончики летают — это и есть любовь. А любимых нужно оберегать.       — Харальд…       — Традиция у нас в семье такая: на каждый Йоль дарить оберег, — он протянул ей плетённое «колесо» из соломы и веток. — Защита от злых духов.       Фрида не торопилась принимать дар.       А Харальд продолжил:       — Я, может, дорогими тряпками и обделён, и земли у меня немного, да только не дурак, каким могу казаться.       — Остановитесь, Харальд.       Огромные натруженные ладони вспотели от волнения; воин неловко оглаживал большим пальцем свернутый пергамент.       — Я могу предложить вам защиту! У меня теперь есть дракон… иха!       — Оставьте меня.       В ушах зазвенело.       — Не понял?       Фрида тяжело вздохнула. Светлые глаза наполнились раздражением, а под ними тенью отпечаталась усталость. На отстранённом лице поджались губы. Мучал ли её неприятный разговор с отцом о замужестве или же головная боль стянула виски?       Харальд нахмурился, чувствуя, как тревога сжимает его сердце. Задели ли её его слова или же кто-то другой?       — Обидел кто? — воин по привычке держа кулак наготове, едва не смял пергамент в руке. — Вы только скажите — я мигом этой паскуде хребет переломлю!       — Оставьте меня, и свои попытки сблизиться со мной.       Её голос был ровным, но не резким. Она будто смотрела сквозь него.       — Но я подготовил стихи… Видит Моди, я старался! Позвольте…       Но его перебили:       — Я не могу ответить вам тем же, Харальд. У меня другой путь.       Харальд кивнул, сжимая челюсть до скрежета зубов. Обида и непонимание тяжелым камнем давили на грудь. Одна фраза вырвала из сердца хрупкий цветок с корнями, окончательно растоптав надежду. Пальцы дрогнули и крепко сжались, не обронив ни слова, он развернулся и побрёл прочь.       Несколько тяжелых шагов, и ладони разжались от бессилия. В снег легли плетённое колесо и свёрнутый пергамент, словно утраченными воспоминаниями растворяясь в его белизне.

***

      Кюн-флинна медлила, отгоняя навязчивые мысли. Но любопытство оказалось сильнее. Передумав идти к травнице, она бережно подняла находки и поспешила в свои покои.       Фрида вчитывалась в строки на мятом пергаменте. Коряво выведенные слова вызывали улыбку. На секунду ей стало жаль, что стихи были обращены к ней — той, чьё сердце давно замёрзло внутри, той, что стремилась к власти любыми путями. Последняя написанная фраза что-то задела в ней — словно лучик света, отчаянно пытающийся развеять тьму, коснулся совести и тут же рассеялся, так и не дотянувшись до разбитой души.       Впервые она взглянула на Харальда по-другому. Нет, не как на равного. Но в холодных глазах блеснул слабый огонёк уважения и… зависти? Не побоялся открыть ей — наместнице самого конунга — свои чувства, честно заявив о них, не страшась последствий. И пусть неумело, но с душой. Позволить подобную уязвимость себе она не могла. Слишком многое отдала, чтобы теперь шагнуть назад. Власть любит силу, и стоит один раз ослабить хватку — и всё, чего она добивалась, обернётся против неё.       Смяв, она выбросила любовное послание в горящий очаг. Пламя заботливо приняло отвергнутый подарок в свои объятия, вспыхнув сильнее. Исписанное чернилами признание отразилось тихим потрескиванием поленьев: «Пусть песни слагать я не мастак, Для воина важна другая слава. Я разобью любого об кулак, Но для тебя слова мои – забава. И мёд поэзии мне не испить, Ни в этой жизни, ни в Вальхалле. Я о любви готов своей трубить, Но строчки камнем вдруг застряли. С трудом держу свой меч в узде, От вихря чувств кружится голова. Держи меня, милейшая, внузде… Для остального не нужны слова».       Обугленные строки вскоре превратились в пепел.

***

      Весь оставшийся вечер Харальд выглядел задумчивым. В горло не лезли ни кусок жаренного кабана, ни глоток сладкого эля. Воин не понимал, что в этот раз он сделал не так. Были ли тому виной растрёпанный вид или торопливое, сбивчивое признание? Или же причина была не в нём? Отчего так тянулся к ней, подобно мотыльку, летящему к обманчивому теплу, к источнику света, который может погубить его в ответ?       На любые вопросы от товарищей он лишь отмахивался и пожимал плечами, ссылаясь на несварение. Внимательные льдистые глаза отразились сочувствием, в серых глазах застыло непонимание и только в зелёных искрилось веселье. Изогнутые в кривой насмешке губы уже собирались раскрыться, как вдруг Цвия пихнула локтем хитрого лиса под бок.       Харальд безучастно обвёл взглядом собравшихся за общим столом и отвёл глаза в сторону.       «Да засуньте свою жалость вонючему Гарму под хвост!» — в который раз он повторил про себя. Гордость прожигала внутренности сильнее любой хмельной настойки.       Когда праздничное застолье подошло к концу, все воины разбрелись по своим подстилкам. Налитая свинцом голова улеглась на подушку, и Харальд погрузился в беспокойный сон.       Утром, под тихое сопение остальных, вымотанный воин бесшумно оделся и поспешил на утреннюю разминку. Нарушать уже сложившийся ритуал ему не хотелось. Как бы это странно не звучало, он верил, что так поддерживает братскую связь с погибшим Ульфом, хоть она была и не по крови.       Пройдя мимо дома знакомой травницы, сам того не ведая, ускорил шаг. Словно хотел поскорее избавиться от назойливых образов, словно намеревался проскочить мимо них.       — Будь здрав, бравый воин, — послышался скрипучий голос из-за спины. — Не поможешь старушке наколоть немного дровишек?       Харальд остановился, недовольно поджав губы, но всё же направился к дровяной площадке.       — Помогу, — одним замахом он вытащил топор из колуна.       Одним за другим острое лезвие раскалывало заготовленные деревяшки.       — Что, не приняла твой подарок?       Харальд промолчал, грубая ладонь лишь крепче сжала рукоять топора.       — Злишься — по глазам твоим вижу. А обвинять не торопишься и от просьбы не отказываешь. Отчего? — ехидно бросила старуха.       — Да не на тебя я злюсь, а от непонимания! Я сделал всё как ты велела! Значит, не отвар меня подвёл — стихи же я написал!       — Думаешь, отвар вложил строки в твой разум? — криво улыбнулась ведьма.       — А разве нет?       — Глупый, вода только очистила дурную голову — сняла пелену с твоих глаз.       — Да какая к троллю разница?! Она даже подарки принимать мои не стала! — в сердцах выпалил Харальд и замахнулся топором.       Сухое полено разлетелось на щепки, едва не задев лицо воина. Вдруг он поднял подбородок и одарил старуху заинтересованным взглядом.       — Погоди, сам, говоришь, написал? — в припухших красных глазах мелькнула гордость. — Да только вот ничего это не меняет. Не нужен я ей, ни со стихами, ни без них.       — Всё именно так, как должно быть.       — Чё?!       — Не будешь же ты попусту за кабаном гнаться, если он с первой попытки тебя не убил?       Харальд задумался. Неужели его желание быть нужным чуть не загнало его в ловушку, которую он сам же и смастерил? Все тщетные попытки приблизиться к той, кто не откликалась на его зов, оказались призрачной надеждой, стремлением добиться признания своей значимости. Вдруг он почувствовал, как в груди что-то всколыхнулось, будто напоминая о том, что истинная сила заключается в умении оставаться собой.       Ветер донёс обрывки старческого смеха, вернув воина в реальность. Он огляделся, но след ведьмы уже простыл. Слабая улыбка коснулась его обветренных губ, и в этот момент к нему пришло осознание: он значим уже сам по себе.