Заслуженное счастье

      «Чем мы занимаемся?» — гласила табличка Элизабет. Кацура непременно ответил бы, но он не мог, просто не знал, что отвечать. Хотя начиналось все просто: они с Элизабет вышли в магазин и, купив все необходимое, уже возвращались в свое временное убежище, служившее им домом на данный момент. Однако на середине пути взгляд Кацуры зацепился за подозрительно знакомую белую кудрявую макушку. Он хотел было подойти к Гинтоки и поздороваться, но тот встретился с человеком, чье лицо скрывалось за черным зонтом, таким же черным, как и его кимоно. Зонт не являлся чем-то странным, ведь дождь лил с самого утра, не прекращаясь ни на секунду, однако, Кацуре все равно показалось, что человек, который пришел к Гинтоки, целенаправленно скрывался. Впрочем, меч на поясе и сигарета выдавали в нем заместителя командующего Шинсенгуми.       Кацура напрягся и осмотрелся по сторонам, заблаговременно ища пути к отступлению, но Хиджиката, кажется, не заметил ни Элизабет, ни тем более его самого. Хиджиката пустил Гинтоки под свой зонт, и они начала спокойно разговаривать о чем-то. Кацура находился слишком далеко, чтобы услышать диалог. Наверное, ему и не надо было его слышать, но любопытство оказалось сильнее. Поэтому Котаро попытался подкрасться чуть ближе, прячась за фонарными столбами. Правда, Гинтоки и Хиджиката, как назло, постепенно начали отдаляться от него. Кацура последовал за ними, примерно тогда же Элизабет принялась задавать вопросы.       «Куда мы идем?!» — тон этой таблички явно был не самым дружелюбным. «Нам в другую сторону!» — здесь уже читалась настоящая агрессия. Кацура всучил Элизабет пакет с покупками и тихо попросил:       — Возвращайся домой, я скоро приду.       «Глупо» — констатировала Элизабет, почти вплотную прижав табличку к лицу Котаро. Что ж, возможно, она была права, и внезапное решение проследить за бывшим товарищем и одним из злейших врагов Джои действительно было глупым. Но Кацура хотел это сделать. А если ему чего-то хотелось, останавливался он редко.       — Я только посмотрю, куда они пойдут и что будут делать, — сказал Кацура, пытаясь успокоить Элизабет.       «Они идут в отель, чтобы заняться 18+», — такой была следующая табличка. Брови Кацуры удивленно приподнялись, а внутри начал закипать гнев. Он отрицательно покачал головой, намекая Элизабет на то, что она говорит ерунду. Но, на самом деле, он подозревал, что она права. Элизабет почти всегда права.       — Уверен, это не так, — возразил Кацура, больше споря с самим собой, нежели с Элизабет. — Все, возвращайся домой.       Элизабет обиженно развернулась, специально задев глупую голову Кацуры табличкой, и гордо зашагала прочь. Котаро выдохнул с облегчением, но никакого облегчения он не испытывал. Настроение, и без того плачевно в связи с неудавшимся терактом и плохой погодой, испортилось еще больше. Кацура надеялся провести вечер за просмотром дорамы и поеданием лапши быстрого приготовления, но планы изменились. Теперь он должен был проследить за Гинтоки и Хиджикатой, чтобы… чтобы что?       Он не хотел верить Элизабет, хотя давно уже был в курсе, что между Гинтоки и дьявольским замкомандующим Шинсенгуми что-то есть. Гинтоки сам пару раз намекал на это, но Кацура всегда плохо понимал намеки. Возможно, в те моменты, когда Кацура пытался возродить прошлое и вернуть то, что было у них с Гинтоки когда-то, Саката говорил не о том, что у него теперь другая жизнь и другие увлечения, а намекал на то, что ему требуется помощь. Чертов Хиджиката, вероятнее всего, просто шантажирует его чем-то и угрожает посадить в тюрьму, вот Гинтоки и пришлось разбираться с ним. Если это так, то Кацура обязан помочь своему другу и бывшему партнеру. Именно этим он теперь и занимался — следил за ними, чтобы понять, как обстоят дела, и вытащить Гинтоки из лап Шинсенгуми.       Но, если честно, не было похоже, будто Хиджиката удерживает Гинтоки силой. Они спокойно шли под одним зонтом и разговаривали, даже смеялись иногда. На миг Котаро показалось, что сейчас с Гинтоки не Хиджиката вовсе, а просто кто-то с такой же прической и никотиновой зависимостью. Однако иллюзия быстро развеялась, когда порыв ветра отодвинул зонтик в сторону и продемонстрировал узнаваемый профиль замкомандующего.       Кацура гневно сжал пальцы в кулаки и ускорил шаг, больше не пытаясь скрываться. У него зонта не имелось, а дождь усилился. Одежда промокла почти насквозь, волосы потяжелели от влаги, челка неприятно липла ко лбу. Было холодно и зябко, но Кацура внимания на это не обращал. Его не заботили мелкие неудобства и тяготы жизни. Настоящим самураям до такого дела быть не должно. Для настоящих самураев спасение друзей превыше всего.       Только вот Кацура понятия не имел, как спасти Гинтоки, особенно тогда, когда он и Хиджиката вошли в здание лав-отеля с неоновой вывеской. Котаро замер на месте и внимательно осмотрел здание, подмечая то, что балконы отделены друг от друга тонкими стенами. Перелезть будет не сложно.       Пришлось помокнуть под дождем еще немного. Благо, в отеле были стеклянные двери, через которые Кацура мог наблюдать, как Хиджиката платит за номер, забирает ключ и уводит Гинтоки куда-то. Когда они покинули вестибюль, Кацура решительно толкнул дверь и, подойдя к ресепшн, сказал:       — Добрый вечер! Мне нужен номер по соседству с тем, который сняли только что.       Он уже начал придумывать оправдания, но работница отеля не стала задавать никаких вопросов. Повезло. Она равнодушно положила ключ перед ним и назвала сумму. Кацура был убежден, что тратит бюджет Джои не напрасно, он следит за врагом и спасает друга, это достойное и благородное дело.       Забрав ключ, Котаро поспешил подняться на нужный этаж, радуясь тому, что в помещении тепло. Впрочем, очень скоро ему предстояло опять очутиться на улице. Он даже не осмотрел номер, сразу вышел на балкон и провел рукой по мокрому ограждению. Оно было скользким и холодным, но проблемой это не являлось. Проблема была в том, что работница отеля не уточнила, какой именно номер достался Гинтоки и Хиджикате. Хотя, у Кацуры имелось всего два варианта. Интуиция подсказала, что нужно перелезть на балкон номера, расположенного справа.       Кажется, интуиция не ошиблась. В номере горел свет. Кацура прижался к стене и осторожно подкрался к окну. Тонкие полупрозрачные занавески почти не мешали разглядеть происходящее внутри.       Взгляд Кацуры зацепился за короткие черные волосы и белый махровых халат, видимо, сменивший черное кимоно. Хиджиката снова был повернут к нему затылком, но Кацура почти не сомневался в том, что это он. Телосложение правда казалось каким-то худощавым и слишком изящным. Так вот что, оказывается, скрывалось под формой Шинсенгуми все это время!       Хиджиката стоял возле кровати, держа в руках какую-то коробку. Сперва он вытащил из нее наручники, и положил их на одеяло. Потом рядом с ними появилась кожаная плеть. Кацура дотронулся до рукояти катаны. Когда Хиджиката извлек из коробки следующий предмет, он уже был готов вытащить меч из ножен и вломиться внутрь. Это была металлическая анальная пробка с красным кристаллом.       Котаро остался на месте лишь потому, что рука Хиджикаты опять нырнула в коробку. Оттуда показалась длинная цепочка шариков, очевидно тоже анальных. На этом секс-игрушки не закончились. Хиджиката также положил на кровать кляп и три резиновых члена, размер последнего был по-настоящему внушительным. Кацура резко вытащил меч, понимая, что ему нужно спасать не только душу Гинтоки, но и его задницу.       Кацура уже был готов распахнуть дверь, как вдруг Хиджиката отложил пустую коробку и, развязал пояс халата, сбросив его с себя. На нем были черные кружевные стринги и такой же лифчик, поддерживающий большую грудь, талия казалась слишком тонкой, особенно на фоне широких бедер. Кацура опешил, удивленно открыв рот. Заместитель командующего Шинсенгуми оказывается женщина?! Нет, к такому жизнь Котаро точно не готовила.       В номере распахнулась дверь, не входная, а та, что вела ванную по всей видимости. Оттуда на четвереньках выполз какой-то толстый старик, одетый в латексный костюм. Это еще кто?!       Старик, все так же на четвереньках, приблизился к Хиджикате, возбужденно облизываясь, но Хиджиката, будто не обращая на него внимания, отвернулся, скрестив руки на груди. Кацуре наконец-то открылось его лицо и… это был не Хиджиката. Просто какая-то женщина с похожей прической (лишь сзади, ее челка оказалась ровной и короткой) и властным выражением лица.       Кацура плавно вернул катану в ножны, понимая, что стал свидетелем того, что явно не должен был видеть. Он мысленно извинился перед сомнительными извращенцами и поспешил покинуть балкон их номера.       Урок, преподнесенный самой судьбой, должен был дать ему понять, что не стоит подсматривать за людьми в лав-отелях, но Кацура этот урок не усвоил. Он переместился на соседний балкон, уже с полной уверенностью, что ошибки быть не может. Ее и не было.       На этот раз Котаро с обзором повезло еще больше. Прозрачная занавеска была чуть сдвинута в сторону, и от происходящего в номере его отделяло лишь прозрачное стекло. Кацура во всех подробностях разглядел Гинтоки и Хиджикату. Теперь это точно были они.       Они целовались, все еще одетые. Кацуру это должно было утешить, но, на самом деле, он бы предпочел увидеть, как Хиджиката использует на Гинтоки весь арсенал БДСМ-игрушек парочки из соседнего номера. Тогда бы у него имелась веская причина войти внутрь и порубить Хиджикату на тысячу мелких кусочков. А так… Не то чтобы у Кацуры не было причин поступить таким образом, но что-то его останавливало.       Нет, не здравый смысл и осознание того, что своим поступком он ничего хорошего не добьется. Он, конечно, мог ворваться в комнату с обнаженной катаной и остановить то, что происходит между Гинтоки и Хиджикатой, но что это даст? Ничего, наверное, кроме испорченных отношений с Сакатой и билета в тюрьму. К тому же у Кацуры пока не было никаких подтверждений того, что Хиджиката делает с Гинтоки нечто плохое и удерживает его против воли.       Кажется, им обоим нравился поцелуй. По крайней мере, они улыбались в моменты, когда отстранялись друг от друга. Именно это и удерживало внимание Котаро, именно это не давало помешать. Гинтоки выглядел довольным, даже счастливым. Кацура давно не видел его таким. Гинтоки не скупился на улыбки и смех, но обычно его улыбки были другими. В них не читалось того искреннего счастья, которое было сейчас. Впрочем, быть может, Кацуре лишь показалось, ведь его от Гинтоки отделало метра два, да и угол обзора был не самый удачный.       Хиджиката тоже улыбался, и для Кацуры это стало открытием. Прежде он был уверен, что замкомандующий Шинсенгуми улыбаться не умеет, а если и умеет, то его улыбка должна быть похожа на хищный оскал или клоунскую гримасу. Однако куда больше, чем улыбка, Котаро удивил взгляд Хиджикаты. Он смотрел на Гинтоки так, словно был влюблен в него. Синие глаза ярко блестели, были наполнены жизнью и каким-то безмерным обожанием. Но это Кацуре точно показалось, два метра все-таки.       Увиденного должно было хватить, чтобы понять очевидное — Гинтоки находится здесь по собственному желанию, и Хиджиката ни к чему его не принуждает. Однако Кацуре не хватило. Он продолжал ждать, надеясь, что вот сейчас Хиджиката точно вытащит откуда-нибудь коробку с приспособлениями для пыток или даст Котаро какой угодно другой повод для внезапной атаки. Но Хиджиката лишь увел Гинтоки в ванную комнату, собственнически приобняв за плечи.       На какое-то время Кацура остался один. С наступлением вечера на улице похолодало еще сильнее. Дождь продолжал лить как из ведра, было влажно, от чего одежда и волосы Кацуры не имели ни единого шанса высохнуть. Он уже чувствовал першение в горле, из носа потекли сопли, но это не переубедило его вернуться в номер, высохнуть и после убраться из отеля. Он должен увидеть то, чем будут заниматься Гинтоки и Хиджиката дальше. Если всю следующую неделю он проваляется с простудой, значит такова его карма, тут уж ничего не поделаешь.       Кацура позволил себе расслабиться уперся плечом в стену. Желание превратить Хиджикату в фарш отошло на второй план, теперь его место занимала горькая обида и непонимание. Кацура действительно не понимал, как Гинтоки может спать с Хиджикатой. Как?!       Он мог понять его желание начать новую жизнь и нежелание продолжать борьбу, пусть и осуждал Гинтоки за это, но спать с врагом? Хиджиката враг, это не вызывало сомнений. Он работает на правительство, отдавшее страну аманто, следовательно, поддерживает такое решение. Наверное. В любом случае, Гинтоки своей связью с Хиджикатой будто бы обесценивал все то, через что им пришлось пройти во времена войны. Кацура не мог это принять, не мог даже понять.       Хиджикату он тоже не понимал, но и не пытался, к слову. Для Котаро он был абсолютным злом, предателем, не имеющим никакого права считать себя самураем и носить меч. Хотя по-человечески Кацура никогда его не ненавидел, он лишь презирал то, чем Хиджиката занимается, но этого было достаточно.       Странно, но в душе Кацуры почти не было ревности. Ее осколки неприятно царапали сердце, но эта боль была не сильной. Разочарование тоже отсутствовало. Его Кацура испытал сполна, когда узнал, что Гинтоки из члена Джои и патриота своей страны превратился в лентяя, падкого на алкоголь и азартные игры. Однако то разочарование давным-давно изжило себя. Кацура смирился с тем, каким Гинтоки стал после войны, пусть и не оставлял попытки уговорить его вернуться в Джои.       Если что Котаро и заботило, пока он ждал продолжения представления и мерз на балконе, так это вопрос о том, почему Гинтоки выбрал Хиджикату, а не кого угодно другого. Он ведь мог бы. Несмотря на отсутствие денег, беспечное отношение ко всему вокруг и далеко не лучший характер, Гинтоки умел располагать к себе людей. А еще, чего уж таить, он обладал весьма привлекательной внешностью, пусть взгляд дохлой рыбы и портил ее. Гинтоки ничто не мешало заполучить многих людей абсолютно бесплатно, и мужчин, и женщин, но он заполучил Хиджикату. Или это Хиджиката заполучил его. В этом Кацуре только предстояло разобраться.       Мотивы замкомандующего Шинсенгуми также оставались для Котаро загадкой. Однако он подозревал, что с работой они могут быть никак не связаны. Хиджиката явно не из тех, кто станет пытаться заполучить что-либо через постель. И даже если он хочет выбить из Гинтоки чистосердечное признание о его прошлом или еще какой-нибудь повод для отправки последнего в тюрьму, он бы не стал делать это так.       У Кацуры никак не получалось смириться с тем, что их единственным мотивом могло быть обыкновенное взаимное желание. Потребность в сексе, если угодно. Они оба взрослые люди, которым никто не запрещает заниматься взрослыми делами. Это было логично несмотря на то, что нормальных взаимоотношений между Гинтоки и Хиджикатой, Кацура никогда не наблюдал. Они постоянно собачились и злились друг на друга. Хотя напряжение такого рода порой именно в постель и приводит. Кацура посмотрел слишком много дорам, где у персонажей все начиналось так же.       Если это секс ради секса, то пускай. Котаро, конечно, рад этому не был, но будто бы прощал. Иметь разные фетиши нормально. Может у Гинтоки фетиш на то, чтобы трахаться с никчемными правительственными служащими, кто знает. Но… У Кацуры до сих пор перед глазами стояла улыбка Гинтоки и влюбленный взгляд Хиджикаты. Это ведь было не просто так и, как бы Кацура не пытался внушить себе обратное, ему все это не показалось.       Кацура слишком сильно погрузился в размышления, и чуть было не пропустил момент, когда дверь ванной комнаты распахнулась. Он остался незамеченным, благодаря молниеносной реакции, сформированной за годы игры в прятки с полицией. Кацура прижался спиной к стене и затаил дыхание.       Небо, из-за плотных дождевых облаков, почернело раньше положенного. В номере зажегся свет. Это сделало наблюдения Кацуры более затруднительными. Теперь он не мог беспрепятственно смотреть в окно, ведь его темный силуэт рано или поздно будет замечен. Очередной намек на то, что пора отступить и больше не вторгаться в чужое личное пространство, но Кацура остался на балконе, периодически заглядывая в окно на свой страх и риск.       Гинтоки и Хиджиката снова целовались, но теперь на них не было одежды. Кацура испытал некое подобие неловкости, кровь прилила к голове. Он отвел взгляд, вдруг вспоминая, что когда-то он сам точно так же целовался с Гинтоки.       Он подарил ему свой первый поцелуй. Насчет Гинтоки Кацура уверен не был. Возможно, он уже целовался с кем-то до этого, а может и нет, неважно. У этого поцелуя был соленый вкус: кровь, пот, слезы, или все сразу. Это случилось после какой-то битвы, Котаро уже не понимал, какой именно, но помнил, что он чудом избежал смерти. Он ушел из лагеря в лес, чтобы успокоиться и просто обо всем подумать в одиночестве, но Гинтоки догнал его, бесцеремонно прижал к стволу первого попавшегося дерева и впился своими губами в его губы. После Гинтоки что-то говорил, но Кацура ничего не слышал, настолько громко билось его сердце.       Им тогда было лет пятнадцать или того меньше, но Котаро слишком хорошо помнил этот момент даже сейчас. Он прикоснулся кончиками пальцев к нижней губе и невольно улыбнулся. Хотя улыбаться было нечему.       Все их последующие поцелуи были такими же солеными, как и первый. Гинтоки всегда целовался одинаково: грубо, напористо и с каким-то надрывным отчаянием. Он целовался так, словно каждый поцелуй может стать последним. Гинтоки царапал губы Кацуры зубами, хватал его длинные волосы, наматывая пряди на кулак, и сжимал его в своих объятиях столь сильно, что потом у Котаро синяки на ребрах оставались.       Звучит не очень, но для Кацуры близость с Гинтоки являлась чуть ли не единственным хорошим воспоминанием, оставшимся со времен войны. В этих воспоминаниях присутствовал соленый вкус крови и ощущение обреченности, но они были о жизни, а не о смерти.       Кацура рискнул вновь посмотреть в окно. Гинтоки и Хиджиката продолжали целоваться, но их положение в пространстве переменилось. Теперь Хиджиката сидел на краю постели, а Гинтоки нависал над ним, держа его голову в руках. Большой палец едва заметно гладил щеку. Губы Гинтоки касались чужих губ неспешно, может даже с нежностью, а может просто лениво. Однако в поцелуе присутствовала страсть. Их языки переплелись между собой. Руки Хиджикаты скользили по телу Гинтоки.       Котаро впился зубами в нижнюю губу, прокусив ее до крови, словно желая не только вспомнить прошлое, но и ощутить его физически. Тогда, на войне, он бы многое отдал за то, чтобы Гинтоки поцеловал его так, как сейчас целует Хиджикату, но… такого никогда не будет. Оставалось только смириться и слизнуть каплю крови.       Убедившись в том, что на окно никто внимания не обращает, Кацура перестал прятаться за стеной. Он наблюдал за поцелуем, игнорируя горечь, зародившуюся в глубине души, и терпеливо ждал дальнейшего развития событий.       Гинтоки что-то сказал, но Кацура не слышал. Жаль, конечно, но он бы не стал рисковать и пытаться приоткрыть дверь.       Хиджиката забрался на кровать и лег на спину, Гинтоки оказался сверху, и у Котаро от сердца отлегло. Он не знал, почему ему это важно, но почему-то было важно. Не то чтобы он допускал мысль о том, что Гинтоки может уступить себя Хиджикате. Нет, ни за что! Произойди обратное, Кацура сделал бы желаемое — вломился внутрь и вспорол бы Хиджикате горло до того, как тот успеет опомниться. Не просто так, не из личной неприязни, а потому, что этот ублюдок точно накачал Гинтоки какой-нибудь гадостью, из-за чего бедный Саката перестал понимать, что творит, и не сопротивляется чужому намерению его обесчестить.       Однако это Хиджиката принадлежал Гинтоки, а не наоборот. Хотя до этого пока не дошло, пока Гинтоки только покрывал шею и грудь Хиджикаты россыпью поцелуев. После он спустился ниже и, дойдя до паха, нагнул голову.       Кацуру передернуло, и он резко отвернулся, но все равно успел заметить, как язык Гинтоки плавно скользит по розовой головке члена. Отчасти это было противно, но больше обидно. С ним Гинтоки такое никогда не делал, хотя сам Кацура делал это для него. По собственной воле. Тогда противно не было.       В отличии от поцелуя их с Гинтоки первый взрослый опыт Кацура не запомнил. Он даже не мог сказать, когда они начали заниматься этим. Возможно, тогда же, когда и поцеловались, но может и позже. В его голове остались смутные воспоминания о том, как все было. Они спали друг с другом где придется: в лесу, лежа на траве под звездным небом, на задворках военных лагерей, даже в госпитале, под аккомпанемент стонов раненых и умирающих, прячась под тонким одеялом на одном футоне. Их всегда могли увидеть или услышать, но среди бесконечных смертей и свежих могил, всем было все равно. Каждый справлялся, как мог.       Поначалу всегда было больно. Гинтоки никогда не церемонился, не был нежен. Возможно, это потому, что времени на подобную ерунду не хватало, а может потому, что тот, кого заслуженно прозвали демоном, на нежность способен не был. Но Кацуре все равно нравилось. В близости с Гинтоки он находил утешение и столь желанное тепло. И все же порой хотелось нежности. В такие моменты Кацура опускался на колени перед Гинтоки и доставлял ему удовольствие, неумело, несколько грубо, но как получалось. После этого Гинтоки даже иногда улыбался ему, но сам он никогда ничего такого для Кацуры не делал.       Что ж, видимо, Котаро не заслужил. А вот Хиджиката заслужил, наверное. Хотя глупо сравнивать, ведь времена сейчас совсем другие, но Кацура все равно сравнивал непроизвольно. Он вновь посмотрел в окно, справившись с отвращением.       Гинтоки продолжал. Само действо зашло дальше, и теперь Гинтоки использовал не только рот, но и пальцы. Хиджиката одной рукой схватил его за волосы, а другую прижал к собственным губам. Он часто дышал, его лицо покраснело, на обнаженной коже выступили капли пота. И Кацура был почти уверен, что эта картина только что нанесла ему глубочайшую душевную травму. Теперь, всякий раз, убегая от Шинсенгуми, он наверняка будет представлять лицо замкомандующего в момент, когда пальцы Гинтоки находились в нем, а губы обхватывали его член. Отвратительно!       Кацура хотел отвернуться, но что-то удерживало его взгляд. Он старался не смотреть на Хиджикату, сосредоточив внимание на Гинтоки, на том, каким обходительным и осторожным он был. Саката не спешил, он плавно двигал рукой, периодически добавляя больше смазки, отвлекался на ласки. Было в этой прелюдии что-то комфортное, но такое незнакомое. С Кацурой Гинтоки никогда не делал ничего подобного.       Котаро все еще не ревновал, но завидовал Хиджикате. Он бы многое отдал, чтобы прямо сейчас оказаться на его месте и понять, каково ему сейчас. Наверняка хорошо, очень хорошо. А дальше будет еще лучше.       Кацура провел рукой по влажным волосам и подумал о том, что будет, если он их отрежет и начнет курить. Ответ был прост — ничего. Гинтоки выбрал Хиджикату явно не потому, что его привлекает его прическа и никотиновая зависимость. И от того, что их связывало с Кацурой когда-то, он тоже отказался не потому, что у Кацуры длинные волосы и неприязнь к запаху табака. Дело ведь в другом, в том, что Хиджиката — человек из его настоящего, а Кацура из прошлого, того прошлого, от которого Гинтоки отрекся, мечтая позабыть.       Довольствоваться малым — Котаро был согласен даже на это. Если бы сейчас вдруг появилась возможность поменяться телами с Хиджикатой, он бы согласился без раздумий. Потерпел бы мерзость нахождения в теле врага ради того, чтобы ощутить на себе нежность Гинтоки. А Хиджиката пусть мерзнет на балконе, страдая не только от дождя и холода, но и от жгучей обиды, смешанной с отвращением. Однако возможности чудесным образом переместиться в чужое тело, Кацура рядом с собой не наблюдал. Зато он наблюдал за тем, как Гинтоки, видимо закончив с подготовкой, потянулся к губам Хиджикаты и глубоко его поцеловал.       Для Кацуры осталось загадкой, почему Хиджиката позволяет целовать себя губами, которые только что трогали его член. И почему он вообще позволяет Гинтоки себя трахать? Как же гордость?       Прежде Кацура об этом не задумывался, но теперь вдруг задумался. Что должно было произойти в голове замкомандующего, чтобы он опустился до такого? Кацура, конечно, почти ничего не знал о нем, но поверить в то, что Хиджиката предпочитает пассивную позицию, было трудно. Может Гинтоки просто заставил его?       От мыслей об этом, губы Кацуры насмешливо изогнулись, но он понимал, что обманывает самого себя. Можно было сколько угодно считать, что или Гинтоки, или Хиджиката принуждают друг друга к сексу, но картина, которую он лицезрел, меньше всего походила на принуждение. Ничего фальшивого в ней тоже не было. Им обоим было приятно от того, что они делают друг с другом. Они делали это, потому что хотели. Но почему?       Чем больше Кацура смотрел и думал, тем хуже ему становилось.       Гинтоки что-то сказал, еще раз поцеловал Хиджикату и плавно вошел в него, дал привыкнуть, погладил по щеке, убрал челку со лба, опять поцеловал, сначала в губы, потом в кончик носа, в шею, снова что-то сказал, спросил наверное, а Хиджиката что-то ответил, утвердительно кивнув, Гинтоки двинул бедрами, все еще очень медленно, словно стараясь не навредить, не сделать больно. Так не поступают с людьми, с которыми встречаются просто ради секса, так относятся лишь к тем, кого… любят?       Кацура отвернулся. Он провел языком по губе, продолжая терзать кровоточащую рану.       Его не сильно задевало то, что Гинтоки может делить постель с другими людьми даже тогда, когда он сам был достоин такой участи. Еще во времена войны Кацура подозревал, что он не являлся для Гинтоки единственным. Возможно, у Гинтоки что-то было с Такасуги. Возможно, не только с ним, но касательно Шинске у него, вроде как, даже имелось подтверждение.       Это произошло в каком-то пустующем доме, брошенном владельцами, которые, надо полагать, спасались от войны. Гинтоки обнаружил в этом доме запасы саке. Наутро их не осталось. Кацура проснулся рядом с Гинтоки, сначала он увидел его обнаженную спину, покрытую свежими шрамами, а потом обнаружил, что Гинтоки, прижимает к себе Такасуги, позволив тому расположить голову на своей вытянутой руке. Сам Кацура лежал на одном футоне с ними, полностью раздетый, на его шее алели следы укусов. Он не хотел знать, что произошло между Гинтоки и Такасуги, или между ними троими той ночью. Голова болела столь нещадно, что сил думать об этом не нашлось. Но Кацура знал, что Гинтоки не любит Такасуги.       Незадолго до этой ночи он случайно подслушал их разговор. Котаро не знал контекста, не понимал, что именно побудило Гинтоки и Такасуги говорить на эту тему, но они обсуждали любовь.       — Ты веришь в любовь? — поинтересовался Шинске, рассматривая звезды на безоблачном небе.       — Любовь? Ты про секс что ли? — в своей привычной манере усмехнулся Гинтоки.       — Нет. Секс — это грязь, — спокойно возразил Такасуги. — Любовь — это что-то намного большее.       — Ну да, — согласился Гинтоки и, подойдя к Такасуги, небрежно хлопнул его по плечу, — но у тебя вряд ли будет что-то большее, чем секс.       Кацура спрятался в кустах, потому что Гинтоки направлялся в его сторону. Впрочем, через пару десятков минут они все равно встретились и до самого рассвета придавались близости, расстелив покрывало на траве под звездным небом.       Любовь — это что-то большее. Кацура почти не сомневался, что между ним и Гинтоки есть что-то большее. В конце концов они не только спали друг с другом. Гинтоки по-своему был добр к нему. Он мог утешить после битвы, помогал обработать раны, иногда обнимал и целовал просто так, не рассчитывая на продолжение. И пусть Гинтоки никогда ни в чем не признавался, Кацура был уверен, что между ними есть чувства. У него самого они были. Он ведь правда был влюблен в Гинтоки до самого конца, до того момента, пока их пути не разошлись.       После, когда они вновь встретились уже в мирное время, Кацура вспомнил о чувствах. Его сердце продолжало замирать, когда он видел красные глаза и серебристые волосы. Это оставалось с ним даже теперь, пусть и в меньшей степени. Поэтому, глядя на то, как Гинтоки дарит свою любовь другому человеку, ему стало больно. По-настоящему больно. Причина была не в том, что Гинтоки спит с Хиджикатой, а в том, как он это делает.       Поддавшись какому-то внутреннему мазохизму, Кацура снова посмотрел в окно.       Хиджиката царапал широкую спину Гинтоки ногтями, жадно хватал ртом воздух. С приоткрытых губ, надо полагать, срывались стоны, но Кацура, к счастью, этого не слышал. В выражении его лица, в каждом его жесте, в его взгляде, читалось бесконечное блаженство. А Гинтоки… он просто казался счастливым. Наверное, никогда прежде Кацура не видел его таким.       От этого становилось грустно, но и спокойно одновременно. Гинтоки будто бы нашел свое место в этом жестоком мире, и Кацура не мог не радоваться за него. Однако радовался он, конечно, не от чистого сердца.       Котаро не отлипал от окна. Смотрел на переплетение обнаженных тел. Сперва ему действительно было мерзко, но со временем отвращение начало исчезать, превращаясь в какое-то извращенное наслаждение. Эстетическое удовольствие, возможно. Как бы сильно Кацура не обижался на Гинтоки, и как бы сильно ни презирал Хиджикату, он не мог отрицать того, как гармонично и даже правильно они выглядят вдвоем. Их близость была красивой. Не грязной, как когда-то высказался о сексе Такасуги. Не отчаянной, как было у них с Гинтоки. Именно красивой.       Внутри вспыхнул жар. Кацуре хотелось, чтобы его причиной была наступающая простуда. Однако это вряд ли была она. Жар, растекаясь по венам, концентрировался внизу живота, завязывая нервы тугим узлом. Котаро отшатнулся к стене. Он попытался отвлечься на капли дождя, подсвеченные уличными фонарями. Их света также хватало, чтобы заметить, как топорщится ткань кимоно внизу.       Кацура опять прикусил губу, провел рукой по собственной груди от шеи до живота. И остановился. У него имелось достаточное количество самообладания, чтобы не превращать непотребную ситуацию в еще большее непотребство.       Он не знал, сколько времени рассматривал уличный пейзаж и наблюдал за тем, как танцуют капли дождя, но, когда он заглянул в номер снова, Гинтоки и Хиджиката уже закончили. Теперь они лениво валялись на кровати, иногда обмениваясь какими-то репликами. Гинтоки расположил голову на груди Хиджикаты, а тот перебирал его волосы и довольно улыбался.       Кацура провел рукой по собственным волосам, будто желая ощутить на себе нечто столь же трепетное. Но у него никогда такого не было и вряд ли будет. Его участь — это продолжать бороться, а не нежиться в чьих-то объятиях после чувственной близости.       Прямо сейчас он боролся с собственным возбуждением, которое все никак не отпускало его. Перед глазами по-прежнему мелькали образы увиденного. Кацура предполагал, что будет видеть их еще долго, а забыть и вовсе никогда не сможет. Наверное, Элизабет была права, предупредив его о том, что следить за Гинтоки и Хиджикатой глупо. Она хотела уберечь его от ноющей боли в сердце, но Кацура не послушал. Дурак. Но, будь у него возможность вернуться в прошлое, он бы поступил точно так же.       Кацура не сожалел о своем поступке. Теперь у него имелось подтверждение того, что у Гинтоки и Хиджикаты что-то есть, причем, исходя из того, как опытно и уверенно они себя вели друг с другом, это «что-то» продолжалось уже давно. Однако, что делать с этим подтверждением Кацура не понимал. Возможно, ему жилось бы лучше, останься он в слепом неведении.       Следующие минут десять в номере ничего не происходило. Потом, видимо придя в себя и набравшись сил, Гинтоки принял сидячее положение и, размахивая руками, начал что-то доказывать Хиджикате. Было похоже, что они спорят. Их манера общения превратилась в нечто привычное и знакомое, но было заметно, что пререкания носят шуточный характер.       Закончилось все тем, что Хиджиката отвернулся и закурил, но очень скоро Гинтоки отобрал у него сигарету и потушил ее о дно пепельницы. Вместо сигареты он предложил ему свои губы, и Хиджиката отказываться не стал. Поцелуй вышел страстным, явно намекающим на продолжение. Они касались друг друга руками, оглаживая каждый миллиметр кожи. Не разрывая поцелуй, Гинтоки лег на спину, потянув Хиджикату за собой. Тот перекинул через него ногу, оказавшись сверху. Поцелуй наконец прервался. Гинтоки улыбнулся лукаво и немного коварно, его глаза загорелись предвкушением. Он что-то нащупал рядом с собой, и швырнул это в сторону Хиджикаты. Кацура распознал в летящих предметах упаковку презервативов и тюбик смазки.       Внутри у Кацуры вспыхнуло нехорошее предчувствие. Он пытался себя успокоить тем, что для второго раунда они просто решили сменить миссионерскую позу на позу наездницы, но уже тогда он подозревал, к чему все идет на самом деле. Неужели..?       Хиджиката слез с Гинтоки и, уверенно разведя его ноги в стороны, устроился между ними. Гинтоки одобрительно кивнул и закинул одну ногу на чужое плечо. Хиджиката провел по ней рукой, дотронулся губами, погладил внутреннюю сторону бедра. Его другая рука накрыла член Гинтоки, опять твердый. Саката вздрогнул, схватился за смятый пододеяльник, словно он нуждался в точке опоры.       Когда Хиджиката обильно полил пальцы смазкой и потянулся ими к Гинтоки, Кацуре начало казаться, что он спит. Может он действительно спал? Уснул еще до того, как они с Элизабет вышли в магазин, а все, что происходило дальше, являлось лишь порождением его больного подсознания. Очередной ночной кошмар, вызванный долгим воздержанием. Нормально, что Кацуре снилось подобное, учитывая то, что он даже не помнил, когда занимался сексом в последний раз. У него никого не было, с кем он мог бы. Точнее, ему не хотелось делать это с кем-то, к кому он ничего не испытывает, такой секс никогда не приносил должного удовлетворения. А человек, к которому он что-то испытывал, оставил его давным-давно и теперь делил постель с другим.       Кацура слишком хорошо видел, как пальцы Хиджикаты проникают в Гинтоки. Он надеялся вновь испытать отвращение, но его не было. Зато жар стал сильнее. Котаро зажмурился и впился ногтями во внутреннюю сторону ладоней. Легкая боль не вернула ему холодный рассудок, но четко дала понять, что он не спит.       Он отказывался верить. Разве Гинтоки мог так поступить? Он же не такой! Он не позволил бы! Гинтоки, сколько Кацура его помнил, никогда никому не доверял достаточно, чтобы отдать контроль над собой и над своим телом. Но… выходит, что Хиджикате он доверял. Иного объяснения Кацура не находил. Догадки о принуждении давно потеряли актуальность. Гинтоки искренне хотел этого, это было очевидно.       Кацура взялся за катану. Мысль о том, чтобы все же ворваться в номер и прекратить происходящее там безумие, опять посетила его. В принципе ему ничто не мешало. На то, чтобы открыть дверь и ловким взмахом меча отделить голову Хиджикаты от тела не ушло бы больше пары секунд. Замкомандующий Шинсенгуми точно ослабил бдительность и всецело посвятил себя Гинтоки. Будь это не так, он бы давно заметил слежку. Сейчас Кацура был способен с легкостью убить его.       Но… убить за что? За то, что Хиджиката ласкает Гинтоки, целует внутреннюю сторону его бедра, смотрит на него с любовью и дарит ему удовольствие? Вряд ли за такие грехи полагается смерть. И все же Кацура представил, как кровь растекается по смятым простыням, а отрубленная голова Хиджикаты скатывается с кровати на пол.       Что бы сделал Гинтоки, если бы Кацура осуществил свой план? Воображение нарисовало растерянный взгляд алых глаз. А что бы случилось потом? Вряд ли Гинтоки сказал бы что-то вроде: «Спасибо, что убил человека, который был мне дорог, теперь я вернусь к тебе и вступлю в Джои, и мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас». Нет, Гинтоки возненавидел бы Кацуру в эту же секунду и, вполне вероятно, лишил бы его жизни. Хотя, на самом деле, Гинтоки просто не дал бы подобному произойти. Он бы успел среагировать.       Но, даже если предположить, что Гинтоки не успеет, Кацура все равно не поступил бы так. Он не имел права убивать Хиджикату. Не потому, что Хиджиката не сделал ничего плохого, а потому, что такой поступок был бы слишком жестоким по отношению к Гинтоки. В его жизни было достаточно страданий, достаточно причин для ночных кошмаров. И Кацура, если он все еще любил Гинтоки, не должен был увеличивать их количество. Он отпустил рукоять меча.       Хиджиката убрал руку и вошел в Гинтоки. Тот выгнулся навстречу. Почему это было так красиво? Почему?!       В тот раз, один единственный раз, когда Кацура обладал Гинтоки, все было иначе. Это было безобразно, отчаянно и больно.       Кацура мечтал стереть тот день из памяти, но он никогда не забывал о нем. Каждая секунда того дня оставила уродливый шрам на сердце. Эти раны не заживут никогда.       В тот день Гинтоки убил Шоё.       Кацура не помнил сколько времени прошло между тем, как взмах клинка лишил их учителя жизни и моментом, когда они с Гинтоки оказались наедине в каком-то заброшенном доме. Крыша там протекала, с неба непрерывно лил дождь. Такасуги исчез в неизвестном направлении. Кацура совсем не понимал, что ему делать. Невыносимая боль сводила с ума. Остатки здравого рассудка твердили лишь об одном — нужно помочь Гинтоки, забрать хотя бы малую часть его вины на себя, спасти его, сделать все возможное, чтобы сохранить его душу, разорванную на части.       Кацура целовал его, гладил по волосам, избавляя от светлой одежды, запачканной чужой кровью. Гинтоки никак не реагировал, но позволял. В его глазах отсутствовала жизнь. Это были глаза трупа, чье сердце продолжает биться по какой-то вселенской ошибке. Кацура плакал навзрыд, не в силах остановиться. Он пытался быть сильным ради Гинтоки, понимал, что ему намного хуже, но слезы заполнили собой весь мир, из-за них Кацура почти ничего не видел.       Они с Гинтоки лежали на сыром полу. Кацура не понимал, что делает, действовал исключительно по наитию. Наверное, он пытался дать Гинтоки то, что люди называют любовью. Хотел стать с ним единым целым, разделяя боль, надеялся заставить его почувствовать хоть что-нибудь, доказать, что он все еще жив, что они оба еще живы.       Все случилось быстро, почти незаметно. После Кацура уронил голову на грудь Гинтоки, прижался к нему настолько крепко, насколько мог. Истерика накрыла его с новой силой. Кацура все ждал, что Гинтоки обнимет его в ответ. Молился услышать его отчаянный крик, увидеть его слезы. Но ничего не происходило. Кацура отстранился, наблюдая перед собой все тот же пустой взгляд мертвеца.       Он подумал о том, что ему стоит убить Гинтоки, а потом убить себя. Но Гинтоки однажды сказал, что лучше прожить красивую жизнь, чем умереть красивой смертью.       Кацура хотел снова поцеловать Гинтоки, но тот сказал:       — Уходи.       Больше всего на свете Котаро хотел остаться, но что-то вынудило его сделать иной выбор. Однако он все же поцеловал Гинтоки на прощание. Это был их последний поцелуй.       Продолжая рыдать, Кацура шел куда-то, не разбирая дороги в ночной темноте. Сознание покинуло его посреди леса. Когда он вновь открыл глаза, уже светило солнце, и жизнь продолжалась.       Эта жизнь привела Кацуру на балкон чужого номера в лав-отеле. Тонкое стекло отделяло его от Гинтоки, задыхающегося в чужих объятиях. Гинтоки больше не был похож на живой труп. Теперь он выглядел как человек, которому удалось обрести счастье, несмотря ни на что. Возможно, именно поэтому их с Хиджикатой близость была такой красивой, потому что она выглядела не как секс, а как любовь, как исцеление старых ран.       Кацура сомневался, что Гинтоки рассказывал Хиджикате о своем прошлом. Но, в любом случае, у Хиджикаты, кажется, получилось дать ему ту поддержку и заботу, на которую Котаро оказался не способен. А может Гинтоки и рассказал обо всем. Кацуре сложно было сказать, насколько они с Хиджикатой близки, но, судя по тому, что он видел сейчас, между ними не было никаких границ.       Они были чем-то единым, неразлучным. Их тела переплетались в теплом свете люстры. Смятая постель, растрепанные волосы, быстрые движения, капли пота на обнаженной коже, сбившееся дыхание, губы, опухшие от поцелуев — картина была близка к совершенству.       Кацура все еще чувствовал вкус крови на языке. Он начал презирать себя за то, что смотрит, но его будто парализовало, он не мог отвести взгляд. В ушах отдавался стук сердца. Дождь не прекратился, на улице было холодно, но ему стало жарко от возбуждения и какого-то совершенно нездорового желания.       Напрочь забыв об осторожности, Кацура больше не прятался за стеной. Это стало фатальной ошибкой. Гинтоки вдруг повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Сердце пропустило удар.       Хиджиката, заметив, что Гинтоки смотрит куда-то в сторону, тоже собирался туда посмотреть, но Гинтоки ему не дал. Положил руку на его щеку и втянул в очередной поцелуй.       Кацура сбежал обратно в свой номер настолько быстро, что даже не подумал о том, что перила балкона мокрые и скользкие. Один неосторожный шаг чуть не стоил ему полета вниз, но, если честно, было все равно. Кацура не отказался бы стать трупом на проезжей части. Однако такой участи он избежал и благополучно оказался сначала на своем балконе, потом в номере, потом в туалете. Ему казалось, что его вот-вот стошнит.       Дрожащей рукой Кацура уперся в стену. Другой рукой, правой, он распахнул кимоно и спустил белье, прикоснулся к себе.       Он чувствовал себя не столько извращенцем, сколько просто сумасшедшим. Возможно, Кацуре стоило не спасением страны заниматься, а собственную голову лечить. Закрыв глаза, он попытался представить свое пребывание в палате с мягкими стенами, но интерьер психбольницы быстро сменился фантазиями другого рода.       Наваждение окутало голову Кацуры густым туманом. Он не пытался с ним бороться, не видел в этом смысла. Он обхватил член ладонью, размазал естественную смазку по головке большим пальцем. Он быстро двигал рукой и тяжело дышал.       Кацура держал глаза закрытыми. Он не фантазировал о чем-то конкретном, в воображении проплывали лишь размытые образы, и реальные, и нет.       Гинтоки. Гинтоки из прошлого. Капли крови на его лице и белоснежных волосах, соленые поцелуи. Быстрая близость, болезненное удовольствие.       Такасуги. Ненависть в его взгляде.       Опять Гинтоки. Пустые глаза. Отчаяние.       Годы, прошедшие в попытках забыть.       Хиджиката. Его осторожные прикосновения. Его преданность и забота. Сигарета, тлеющая в его руке.       Снова Гинтоки. Уже из настоящего. Все еще несчастный, но порой счастливый. Его губы, стоны, срывающиеся с них. Его кожа, покрытая шрамами. Серебряные волосы. Красные глаза. Его большое доброе сердце.       Дождь. Отель. Кровать в чужом номере.       Кацура словно пребывал во всех этих фантазиях одновременно. Он одновременно был со всеми людьми, которых представлял, отдавался им и овладевал ими. Они касались его, подобно воспоминаниям, никогда не выходящим из головы. Они причиняли боль и дарили удовольствие, доводя до исступления.       Рана в нижней губе стала настолько глубокой, что кровь теперь текла по подбородку.       Кацура распахнул глаза, когда кончил. Фантазии резко исчезли, осталась лишь теплая сперма, мерзко растекающаяся по пальцам. Кацура долго держал руки под раскаленной водой, надеясь смыть с себя всю грязь.       После он вернулся в номер, отставил катану к стене и обессилено упал на кровать, даже не разуваясь. У Кацуры больше не осталось никаких эмоций, кроме отвращения, то ли к самому себе, то ли к жизни в целом. Из соседнего номера, того, что был занят парочкой извращенцев, доносились возгласы в духе: «О да, моя госпожа! О да!» — блевать от этого хотелось еще сильнее, но в горле Котаро застрял ком, не дающий даже дышать нормально.       Лишь сейчас Кацура осознал, насколько сильно замерз, пока прятался на чужом балконе. Его трясло, теперь уже точно от температуры. Внутри рос жар, но снаружи кожу будто покрывала ледяная корка. Простуда начинала расползаться по телу. Он стащил одеяло с соседней половины кровати и укутался в него, накрывшись с головой. Теплее не стало.       Сперва, только увидев Гинтоки и Хиджикату на улице, Кацура злился, потом обижался, потом смирился, а теперь… Теперь не осталось ничего, кроме одинокой пустоты. Кацура жалобно сжался в клубок и закрыл глаза. Кажется, он начал засыпать.       Однако он резко проснулся, когда за спиной распахнулась дверь балкона. Жизнь в подполье давала о себе знать. Кацура сохранял бдительность даже во сне.       Он не видел ночного гостя, но знал, что это Гинтоки, однако, он не знал, что сказать. Наверное, стоило извиниться за свой поступок. В конце концов, он поступил некрасиво.       — Эй, Зура, тебя не учили, что подглядывать нехорошо? — возмущенно поинтересовался Гинтоки.       Впрочем, в его интонации не читалось ни злобы, ни презрения. Гинтоки обошел кровать, опустился на ее край и убрал одеяло с головы Кацуры. Он надел кимоно поверх голого тела, от него пахло сексом и чем-то сладким, как всегда.       — Дай угадаю, ты снял все на видео, и теперь будешь меня шантажировать, — с усмешкой предположил Гинтоки.       У Кацуры и в мыслях ничего подобного не было. Гинтоки, вероятно, прекрасно это понимал.        — Чего ты хочешь?       Этот вопрос вряд ли был посвящен плате за удаление несуществующего видео. Гинтоки спрашивал о чем-то куда более глубоком и значимом. Возможно, пытался понять, чем руководствовался Кацура, когда залез на балкон его номера. Или же спрашивал о том, что способно скрасить его безрадостное существование, наполненное призраками прошлого.       Кацура задумался, что бы попросил, будь у него компромат на Гинтоки и Хиджикату. Приказал бы им больше никогда не видеться друг с другом? Или… ночь с Гинтоки? Поцелуй?       Суть в том, что ничто из этого не дало бы Кацуре того, что он хочет. Да и чего он вообще хочет? Их с Гинтоки чувства умерли в один день с Шоё, если они, конечно, существовали вовсе. Быть может, Кацура хотел возродить их, вернуться в прошлое, но прожить его иначе. Снова стать юным и глупым, но никогда не знать ужасов войны. Да, наверное, Кацура хотел этого. Однако Гинтоки вряд ли умеет оборачивать время вспять и менять реальность.       Хотя, Кацура не отказался бы снова сойтись с ним в этой реальности, но рассчитывать на такое не приходилось. Гинтоки сделал свой выбор в пользу той жизни, где места для Кацуры не нашлось. Они все еще общались, даже дружили с некоторой натяжкой, но это никогда-не станет чем-то большим.       Идея попросить об одной единственной ночи казалась заманчивой, но в долгосрочной перспективе это ни привело бы ни к чему, кроме очередной порции горечи и страданий. К тому же, если Гинтоки действительно неравнодушен к Хиджикате, он ни за что его не предаст. Он не согласится даже не поцелуй. Впрочем, Кацура, кажется, и сам не хотел целовать губы, хранящие на себе поцелуи человека, который ему неприятен.       Он не собирался просить вообще не о чем.       Кацура посмотрел на Гинтоки, пытаясь лучше разглядеть его профиль в темноте, и едва слышно произнес:       — Ты любишь его.       Гинтоки пожал плечами. Он ничего не ответил. Впрочем, это был даже не вопрос.       — Хочешь дам тебе один совет? — заговорил Гинтоки спустя пару минут тишины. — Перестань жить прошлым, отпусти его наконец, и все у тебя будет нормально.       Кацура промолчал. Он этот совет слышал неоднократно, с поправкой на то, что Гинтоки обычно применял его к деятельности Джои, а не к личной жизни. Но, надо полагать, когда отпускаешь прошлое, отпускаешь его всецело, а не по частям. Проблема лишь в том, что Кацура оказался не способен отпустить.       Гинтоки тяжело вздохнул, понимая, что его слова прошли мимо ушей. Он опустил ладонь на голову Кацуры, невесомо погладил по волосам и позвал по имени:       — Зура…       — Не Зура, а Кацура!       Гинтоки улыбнулся, глядя куда-то в темноту, и ушел не прощаясь.       Кацура ощущал себя по-прежнему паршиво, но все же стало немного легче. На душе. А вот тело продолжало страдать. Кацура не заметил, как провалился в неспокойный сон, вызванный температурой. Его хватило минут на сорок, после он резко спохватился, вспоминая, что обещал Элизабет вернуться домой. Обещания надо выполнять. Да и желания оставаться в отеле до утра у него не имелось.       Кацура поднялся на ноги и тут же схватился обеими руками за голову. Болела она до невозможности, но Котаро давно научился игнорировать боль, особенно физическую. В следующее мгновение он приказал себе собраться и как ни в чем не бывало направился к двери. Однако, уже перешагнув порог, Кацура замер, вдруг понимая, что другого такого шанса не представится. Он больше никогда не будет следить за Гинтоки и Хиджикатой, а если даже и будет, то Саката, наученный горьким опытом, все равно не даст ему ничего увидеть.       Кацура вернулся в номер, вышел на балкон и перелез на соседний. Дождь закончился. Облака расступились, и на небе теперь сияла полная Луна. Ее свет проникал в комнату, падал на складки пододеяльника и переплетенные руки.       Гинтоки и Хиджиката мирно спали, лежа лицом друг к другу. Обнимались. Пальцы Хиджикаты спрятались в пушистых волосах Гинтоки. Он держал его голову, будто подсознательно стремясь этим жестом защитить Гинтоки от всех горестей жизни, и оберегая его от внутренних демонов. Гинтоки улыбался сквозь сон.       Кацуре правда стоило его отпустить. Гинтоки нашел человека, с которым ему по-настоящему хорошо, которого он, вероятно, искренне любит. Да, этим человеком стал не Кацура, им был чертов заместитель командующего Шинсенгуми, но… пускай. Пускай так и будет. Гинтоки заслужил счастье после всего, через что ему пришлось пройти, а Котаро не имел никакого права осуждать его самого или его выбор.       Еще какое-то время Кацура смотрел на Гинтоки и Хиджикату, чувствуя, как душа наполняется неким до этого незнакомым спокойствием. Он мягко улыбнулся им обоим и, без сарказма пожелав всего наилучшего, покинул сначала балкон, а потом отель.       По дороге домой Кацура размышлял лишь о том, что ближайшую неделю Элизабет придется отпаивать его лечебным чаем и взять на себя дела Джои. Обо всем остальном он старался не думать, чтобы не сойти с ума окончательно. Ему еще с аманто бороться и реформировать правительство, билет в психиатрическую больницу этим грандиозным планам точно помешает. Хотя… может эти планы и изменятся когда-нибудь, а сам он прислушается к совету Гинтоки.       В целом Кацура ни о чем не сожалел, пусть и поступил откровенно плохо. Если вспомнить, то Котаро последовал за Гинтоки и Хиджикатой в отель, потому что думал, будто Гинтоки угрожает опасность. Благодаря своей непотребной миссии, он убедился в обратном. Теперь Кацура убедился наверняка, что Гинтоки будет в порядке. А что до него самого, то о себе он правда пока не думал, но, возможно, он тоже будет в порядке, ведь теперь Кацура знал, что человек, который ему дорог, наконец обрел заслуженное счастье.