о чувствах и мыслях

      Сеул с высоты птичьего полёта выглядит завораживающе: он — не бездушная картинка, какие изображают на картах, нет! — это живой организм, дышащий и движущийся, с суетящимися внизу людьми-муравьишками и причудливой иллюминацией, не дающей рассмотреть звёзды с земли. Они оказались здесь, можно сказать, случайно — ведь куда только не заносит пьяных подростков. У них — одна на двоих бутылка соджу, одна на двоих пачка сигарет, одно на двоих странное чувство, связавшее крепче, чем корабельные канаты или якорные цепи. Один — статный, серьёзный и до невозможности солидный в своём выглаженном костюме, с очками, опасно сбившимися на кончик носа, с аккуратной свежей стрижкой, а другой — растрёпанный, раскрасневшийся и откровенно пьяный, и, кажется, счастливый: в его руке сжата чужая ладонь, холодная и чуть подрагивающая не то от напряжения, не то от пронизывающего ветра, которому внизу хозяйничать не дают стены высотных зданий.       В одно мгновение небо над городом из обыкновенной черноты, испещрённой едва заметными пылинками звёзд, превращается в настоящее полотно чудес. Сияние смерти соединяется в нём с гниением жизни, укрытое пеленой слёз и сигаретного дыма. Сан Ву послушно шагает вслед за Ки Хуном, как собачонка на поводке, и слабо улыбается — его бесконечно умиляет этот беззаботный мальчишка, что старше его самого на каких-то несколько месяцев, но ведёт себя совершенно противоположно своему статусу. Сан Ву хочется втиснуть его в самое сердце, чтобы сидел там и светом своей улыбки согревал пустоту внутри, но вот он перед ним, здесь, держит его за руку и делает один за одним мелкие глотки соджу, с каждым разом пьянея всё больше — медленно, но верно. Так ведь даже лучше, не правда ли?...       Дурацкие сантименты. Казалось, только они и движут этим глупым телом, что смеётся и бесконечно говорит какие-то идиотские романтические вещи. Сан Ву молчит: слушает. Может, так и должно быть? Ему не нужно ничего сейчас, ведь всё, чего хотелось, уже здесь: рядом — Ки Хун, под ногами у них — весь мир. Даже не понятно, от чего слезятся глаза: от распирающих изнутри чувств или всё-таки от дыма? Чхо останавливается и сам себе говорит: определённо второй вариант. Чувства — не по его части, уж точно. Вон они, облачённые в кожаный мешок с костями: шагают в опасной близости от края крыши, и рассыпаются вокруг слепящими искорками. Догадывается ли Ки Хун, что только эти искорки помогают его другу дышать? Есть ли в его голове хоть намёк на мысли о том, что только рядом с ним можно хоть что-то почувствовать? Может и нет, но это и не нужно — ни к чему обременять своё личное светило мрачными думами о тяжести бытия. Сан Ву давно присвоил его себе, в какой-то вообще иной форме. Он прирос к Ки Хуну, пустил в нём корни — не вырубить топором, не вытащить клещами. Все радости Ки Хуна — его, все печали — тоже его, и каждая царапина отпечатывалась фантомным клеймом на собственном теле. Догадывается ли он об этом, когда нависает над городом, едва держась на ногах, ухватившись дрожащими руками за отделяющий его от падения бортик?       Сан Ву поспешно оттаскивает податливое тело друга от края — как бы чего не случилось. Он не выдержит. Его свет не может погаснуть — как же он будет тлеть в одиночестве? Ки Хуну не страшно ни капли, он заливается звонким смехом, проникающим в самую подкорку мозга, и обдаёт тёплым дыханием с запахом спирта, обвивая чужую шею руками, размашисто и по-своему нежно. Он льнёт губами к виску Сан Ву, и тот готов отдать весь мир, что лежит внизу, у них под ногами, за продолжение этих мгновений. Собственные руки боязливо ложатся на чужую спину, чувствуя жар тела под тонкой кофтой, и всё замирает: весь мир, собственное дыхание и даже сердце, кажется, пропускает пару-тройку ударов. Это уже утром, по пробуждении, нужно будет думать о куче неразрешённых проблем — а сейчас можно отключить пресловутое критическое мышление вместе с перегруженным мозгом, и насладиться в полной мере моментами прекрасной юности. Личное светило рядом, в его объятиях, и светит только ему — чего ещё можно желать? Ну, может, только тёплый плед на плечи, чтобы не дрожать от ночного холода.