Кнут и пряник. Унизь и похвали

Это блядская пытка. Жираф уже голос сорвал, а они едва ли начать успели. — Будь хорошим мальчиком, — шепнул ему в самом начале Пугод, и он старается, изо всех сил старается ему угодить. Не двигается, как приказали, только до побелевших костяшек простыню стискивает. Пугод на нём красив, восхитителен в своей властности, над ним возвышающийся. Показывает, кто сегодня у руля, хоть и член его оседлавший. Раскачивается медленно, мучительно неторопливо, словно на прочность проверяет, и не позволяет двинуться совершенно, сам даже не приподнимается, заставляя изнывать натурально. — Почему я должен вынимать из себя такой хороший член? — ухмыляется в открытую, и от похвалы стон срывается с губ. Хочется опрокинуть его на постель и вытрахать всю наглость, но запретили. Остаётся только скулить, глядя жалобно, ожидая, пока сжалятся. — Я готов сидеть на нём хоть весь день. Может, Жираф знает. Когда он по случайности выпил утром сильный возбудитель, что член колом полдня стоял, именно Пугод с него не слезал, болтая с Модди, как ни в чём не бывало, и полностью его игнорируя, потому что «в следующий раз будешь знать, как пить непонятные таблетки», а потом объездил так мастерски, что под веками звёзды взрывались. Только Пугод так умеет — в пассивной, казалось бы, позиции доводить до изнеможения. Модди, кстати, не помогает совершенно. Хоть на его коленях лежать удобно, и упирающийся в затылок бугорок на чужих брюках льстит неимоверно, но его пальцы штанги в жирафьих сосках выкручивают, оттягивают, ногтями поддевают, и поэтому как раз Жираф голос и сорвал — слишком дразняще, слишком активно, что и кончить прямо сейчас было бы не стыдно. Сквозь бороду его лёгкая усмешка едва различима, но глаза отчётливо горят мазохистским наслаждением. — Умница, — шепчет Модди, чуть склоняясь над ним, и хриплый низкий голос щекочет уши, заставляя пальцы на ногах поджать, — Сможешь продержаться, сколько он захочет, и мы дадим тебе кончить внутрь. Обещание заставляет задохнуться стоном, и Пугод тоже мычит довольно, наверняка чувствуя, как внутри него ощутимо дрогнул жирафий член. Пугод ненавидит вымывать из себя сперму после кремпаев, так что позволяет покушаться на свою задницу крайне редко. Но сегодня, видимо, используют метод «кнута и пряника», и пряник ожидается головокружительный. А пока над ним нагло издеваются: Модди с Пугодом целуются, над ним наклонившись, жарко и мокро, что слышно чмоки. И спустя десятки вечностей измывательств над его терпением, Пугод, наконец, ведёт бёдрами, вышибая весь воздух. — Хочется ведь повалить меня на кровать, верно? — дразнится, привставая едва-едва и со звонким шлепком опускаясь. — Чтобы я цеплялся за Модди и хвалил тебя, да? Хриплое «да» тягучим стоном заставляет их обоих улыбнуться. — Сделай это, — позволение от Модди всегда так вкусно звучит, и сейчас просто сносит голову, — Заставь его кричать. И он действительно заставляет, подминая Пугода под себя, заваливая его на спину, ногу длинную на своё плечо забрасывает и натурально его в постель вколачивает нетерпеливо, заставляя стонать гортанно в довольстве. Модди с ним пальцы переплетает, наслаждается искривлённым в удовлетворении лицом, к пугодовскому члену тянется свободной рукой, чтобы кончиками пальцев размазывать по нему выделяющуюся смазку, и Жирафа целует смазано — заслужил. От этого дыхание перехватывает, потому что чужие губы настойчивые, властные, и Синьор чувствует — никто после этого раунда его не отпустит. Стекающая из Пугода на простыни сперма завораживает. А он сам, едва отдышавшись, тянет губы в ехидстве, размазывая по животу следы собственного крышесносного оргазма: — Хорошим мальчикам стоит убирать за собой беспорядок. И рука Модди утягивает его голову вниз, носом к тому самому «беспорядку», словно котёнка. Жираф теряется в пьянящей смеси удовольствия от резких скачков от унижения к поощрению, и покоряется, отдавая себя во властные любимые руки, внемля каждому слову. Пугод свои пальцы о его язык вытирает тщательно, за взъерошенные кудри держит, пока Жираф старательно «чистит» его пресс, оставляя влажные дорожки. Обмякающий чувствительный член вылизывает аккуратно, заслуживая поощряющие поглаживания по голове и судорожные вздохи. И едва не упускает момент, когда МоддиЧат оказывается за его спиной; пальцы в разогретой смазке приближает к колечку мышц и шепчет на ухо так, чтобы Пугод услышать не мог: — Стоит помочь ему вычистить себя полностью. Язык скользит по губам, готовясь к тяжёлой работе, пока удовольствие от чужих пальцев в заднице накрывает волной. Модди не церемонится и расслабленное нутро оглаживает подушечками мягко, выискивая чувствительное местечко, чтобы Жираф порадовал его скулежом отчаянным, пока его рот будет занят делом. — Блядский боже! — Пугод же всю напускную браваду теряет мгновенно, едва длинная жирафья мышца проникает до предела, ощущаясь, наверняка, ничуть не хуже его члена — они уже пользовались им в двойном объёме, пока один насаживался на его орган, а второй — на язык, и оба тогда остались более чем удовлетворены проделанной им работой. Но в этот раз цель не вытрахать, а вылизать, чем он и занимается, солоноватые капли по стенкам собирая и выталкивая наружу, губами подхватывая. Всасывая и сглатывая. Держать зрительный контакт с Пугодом во время этого действа невероятно смущающе, но в то же время распаляет в осознании, что Пакет видит его таким беспомощным, со всех сторон занятым. Когда Пугод откидывается на спину в облегчении, вычищенный и разомлевший, Модди также пальцы вынимает, оставляя Жирафа с раздражающей пустотой, но жаловаться не рискует — оставят без ничего вовсе, и вновь стоящий колом член заставят сдавить бельём и штанами, чтоб неповадно было. Модди шуршит чем–то, и Синьор предвкушает, как в него вот–вот войдёт крепкий жилистый орган, распирая хорошо, заставляя в ноги Пугоду уткнуться, но Жираф на хуй идёт. Потому что член внутри, сука, из смеси резины и пластика, а Модди давит смешок низкий, самодовольством наполненный. Скулёж разочарованный приходится глушить в зажатой в зубах простыни. — Продыха его рту не даёшь, — улыбается Пакет понимающе, перекатываясь в сторону, место перед жирафьим лицом уступая Модди, что брюки сбрасывает и подносит свой стояк к чужому лицу, нажимая кнопку на пульте от вибратора, что тут же бьёт по простате, заставляя рот открыть в немом стоне. И этим пользуются нагло, вгоняя ему член сразу до упора. Жираф слёзы смаргивает, от неожиданности пробившиеся, и послушно прячет зубы, позволяя своим ртом беззастенчиво пользоваться, трахая вальяжно, медленно, пока вибратор в заднице жужжит, дразня. Тонкая струйка его спермы капает на простынь, и громкий стон вибрацией бежит по чужому возбуждению. — Очень хорошо, — ухмыляется Модди, смахивая взмокшие кудри со лба. Скулы чужие поглаживает нежно, — Так много работаешь своим ртом сегодня и всё ещё не устал. На самом деле, устал; у него болит челюсть, раздражено горло, но так приятно слышать чужие стоны, поощрения, комплименты, ловить на себе восхищённые, возбуждённые взгляды, и мягкое перебирание его волос во время минета всегда ему нравилось. — Он заслужил поощрение, не так ли, Модди? — у Пугода голос эйфоричный, расслабленный, воодушевлённый — наблюдать за ними ему определённо весело. Он приподнимается на локтях, к Жирафу обращаясь, — Хочешь ведь, чтобы Модди превратил тебя в чувствительную лужу, хочешь ведь? Ему даже ответить дают: Модди член изо рта вынимает, губы влажные очерчивает головкой, и оба смотрят на него в ожидании. — Хочу, пожалуйста, — срывается хриплое, совсем уже сорванным голосом, и вибратор в заднице выключают, наконец, заставляя уткнуться лбом в простынь от облегчения — игрушка всё давила на чувствительный комочек нервов, не позволяя даже передохнуть после второго оргазма. Но хочется, хочется чёртов настоящий налитый кровью член в своей заднице наконец, чтобы крепкие ладони Модди держали его бёдра, насаживая на себя раз за разом, не давая отстраниться или сползти. И его желание исполняют, награждая за послушание. Звонкий шлепок, сопровождающий вогнанный по самые яйца моддичатовский стояк — хриплый гортанный стон, последними усилиями сорванного голоса отскочивший от стен. Глаза закатываются, на локти опираться больше не получается, а напор Модди просто крышесносен — то, чего хотелось весь вечер. Резко, быстро, восхитительно правильно, что слюна течёт по подбородку вперемешку со слезой от восторга. Пугод его подбородок поддевает пальцами, вдруг оказываясь рядом, зацеловывает пятнистое лицо: щёки, скулы, лоб, губы. И они хвалят его вдвоём, так сладко хвалят. — Такой красивый. — Так хорошо принимаешь мой член. — Такой покорный и хороший. — Большой молодец, заслужил похвалу. И всё это превращает Жирафа в бесформенную субстанцию, что может только принимать удовольствие сейчас, чем он и позволяет себе заняться, наслаждаясь крепкой хваткой на талии, где останутся отчётливые синяки, рваными толчками и томными голосами, в конце концов обмякая в их объятиях, кончив с Модди одновременно. *** Горло болит, мышцы ломит, и совершенно не хочется вставать — наутро он всё ещё чёртова лужа. Всё вокруг в смазке, сперме, душно и пахнет сексом, ведь уборкой никто перед сном не озаботился. Модди относит его в их огромную ванную, где они помещаются втроём, и массирует ему ноги, мягкими круговыми движениями растирая, пока Пугод ласково моет его волосы, перебирая спутанные пряди любовно. Приятно пахнет солью с ароматом лаванды, и компания мужей приносит в душу умиротворение, едва не окуная вновь в дрёму. Весь день он в итоге проводит в постели, уже с чистым бельём, раскинувшись звёздочкой с грелкой на пояснице, разговаривая исключительно немного и шёпотом. Еду ему приносят туда же. Модди заботливо мёд смешивает с горячим молоком, успокаивая раздражённое горло, и приятно водит по спине большой горячей ладонью. Пугод забирает детей с ночёвки у Ники, где они с Кэтрин и Гельмо дурили весь вечер — традиционное развлечение — и те взволнованно вокруг отца крутятся, спрашивая, где же это он так захворал. Приходится соврать, что грохнулся в яму и долго кричал, пытаясь заставить неназванные ленивые жопы его оттуда вытащить. По какой–то причине отговорку приняли, и до конца дня ему всё носили на демонстрацию рисунки, цветочки, поделки и даже отдают свою часть десерта, чтобы он не расстраивался. — Выздоравливай, пап, — шепчет ему Кшиштоф перед сном, оставляя поцелуй на макушке, как сам Жираф всегда делает, когда сын хворает, и утаскивает младших братьев умываться и спать, что сердце греет неимоверно. Даже немного стыдно перед детьми становится, что они настолько по полной пользуются каждой их отлучкой.