Боги никогда не плачут

      В полусне ощущаю, как кровать рядом со мной слегка прогибается, край одеяла поднимают, и под него кто-то тихо проскальзывает.              Неужели уже вернулся с задания? Наконец-то. Мне его так не хватало. Так неуютно было спать в холодной постели совсем одному, без его горячих объятий и жарких поцелуев.              Поворачиваюсь с бока на спину, желая прижаться покрепче и поскорее обнять. Тело само тянется навстречу, пальцы сжимаются, сердце радостно ускоряется. Я уже почти касаюсь, почти выдыхаю с облегчением, и только тогда чувствую жар – слишком непривычный, слишком другой, чтобы я мог принять его за того, с кем провёл вместе так много ночей.              И только в этот момент приходит осознание, что что-то здесь не так. Тело, нависающее надо мной, не сильное и крепкое, а тонкое и хрупкое. Пряди волос, что падают мне на лицо, не лишь слегка касаются, щекоча, а спадают водопадом, растекаясь по подушке в разные стороны.       Открываю глаза и вижу – два ярких багровых огня, смотрящих прямо в меня. Горят так сильно, что создаётся ощущение, будто он этим светом может меня прожечь насквозь.              В комнате расползается какая-то странная напряжённая тишина, прерываемая лишь тихими, еле различимыми вдохами. Однако как только я открываю рот, желая спросить, зачем он ко мне пришёл, Лайс прижимает палец к моим губам, не позволяя ничего сказать.              — Ты спрашивал меня сегодня, что меня в тебе раздражает? Так слушай, — шипит, как змея, выплёвывая по слогам каждое слово. — Ты меня не просто раздражаешь – я тебя ненавижу! За то, что ты забрал у меня единственное, что было мне дорого. За то, что ты ведёшь себя постоянно как полный идиот. За то, что ты делаешь глупости, но не хочешь нести за них ответственность.              Ведёт своим пальцем вниз – с моих слегка приоткрытых губ на подбородок, а потом и на шею. Чувствую, что едва касается, но след, который он за собой оставляет, горит пламенем.              — Ты как дождь, что должен был не дать урожаю засохнуть, но утопил все посевы на полях. Ты как огонь, который разводят, чтобы приготовить еды, а он сжигает дотла весь лес, — хватает меня за горло, впиваясь острыми коготками в кожу.              Больно, но не настолько, как то непонимание, что я сейчас чувствую. Мы ведь уже проходили что-то подобное. Правда, он в прошлый раз был с ножом, а сейчас – нет.              — Лайс, чего ты хочешь? — произношу, уже чувствуя, что его пальцы на моей шее сжимаются плотнее. Давление растёт медленно, почти лениво, будто пытаясь понять, насколько меня хватит.              — Хочу твоей смерти, — цедит сквозь зубы, прожигая меня взглядом насквозь. — Но ты ведь мне её не дашь? Правда?              Вроде бы спрашивает, но ведь и сам знает ответ. Знает, что это бессмысленно – говорить со мной о подобном. Бессмысленно мне угрожать, когда у него в руках ничего нет. Бессмысленно было вообще сюда приходить. На что он рассчитывал?              — Лайс, зачем ты пришёл? — внутри поднимается лёгкое, чисто рефлекторное напряжение, но это не страх – скорее ожидание того, что он предпримет дальше. В прошлый раз всё было иначе: болезнь, туман в голове, потеря контроля. Сейчас этого нет, и я прекрасно понимаю, что он может максимум меня запугивать.              — Хочу, чтобы ты нёс ответственность за свои поступки, — рыкает, раздражённо усиливая хватку.              Дышать становится заметно труднее – неприятная, вязкая тяжесть ложится на грудь, воздух перехватывает, горло прогибается внутрь, и вдох наталкивается на плотную стену. Появляется тянущее давление под челюстью, глухой стук крови в ушах и лёгкая рябь по зрению, как от внезапного головокружения. Но даже теперь, когда пальцы впиваются до острой боли, я знаю: он не способен мне навредить, максимум – угрожать и провоцировать, но ничего другого.              — Ответственность? — хрипло шепчу, чувствуя, как эти слова отзываются режущей болью внутри горла.              О какой такой ответственности он говорит? О том, что я не даю им быть вместе с Каэлем? Или, может, о том, что, по его мнению, я им помешал в битве с чудовищами? Или…              — Ты говоришь о моей крови? — шокированно спрашиваю, догадавшись, к чему он ведёт.              Лайс меняется в лице всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять – я угадал.              — Ты что, хочешь крови? — переспрашиваю, ещё раз окончательно убеждаясь в этом.              Молчит пару мучительно долгих минут, в течение которых я неотрывно слежу за тем, как цвет его глаз меняется, не задерживаясь ни на одном конкретном, будто показывая мне, какой хаос сейчас творится в его голове.              — Это ты виноват, — наконец слышу его хриплый тихий голос, едва различимый на фоне чересчур громких ударов сердца. — Значит, тебе с этим и разбираться.              Наконец-то разжимает пальцы и немного от меня отодвигается. Выглядит одновременно и злым, и потерянным. Ещё бы. Теперь он зависим. Причём настолько, что готов пойти к тому, кого ненавидит, за помощью.              — Лайс, ты хочешь крови? — Поднимаюсь на локтях, чтобы лучше его видеть. — Ты поэтому решил мне сделать днём подарок?              Закусывает губу, будто в поисках правильного ответа. В глазах появляется что-то странное, невыразимое и плохо читаемое, но абсолютно не похожее на его привычную уверенность. Смотрю на него и понимаю всё и без слов. Понимаю – и от сердца даже отлегает. Этот его жест не давал мне покоя. Я метался весь вечер: то ругая себя за то, что отверг его примирительный жест, то гадая о том, в чём же на этот раз была подлость. Но её, видимо, не было – он просто нуждается во мне и решил таким образом пойти на примирение.              — Мог ведь просто попросить, — произношу устало.              Мог. Действительно мог. Я бы не отказал, несмотря ни на что. Ни на нашу обоюдную ненависть, ни на его вечные обидные подколы, ни на желание его меня убить. Ни на что.              Потому что это из-за меня.              По моей дурости и по моему желанию помочь, когда меня никто об этом не просил.              — С чего бы? — фыркает раздражённо, ещё сильней ощетинившись от моих слов, а я чувствую, что он сейчас застрял на границе двух желаний: вскочить с кровати, вновь меня обругать и, хлопнув дверью, выбежать из комнаты – и желанием самому на меня наброситься и получить то, чего он так хочет.              Было открываю рот, чтобы ответить на его вопрос, но взгляд сам падает на его руки, напряжённо сминающие простыни, и понимаю, что любые разговоры и дискуссии сейчас будут лишними. Молча ложусь обратно на подушку, отводя голову в сторону.              — Пей, — даю ему разрешение, догадываясь, что он не понял моего жеста.              Было неочевидно? Или же его мысли сейчас настолько заняты жаждой, что он ни о чём другом больше думать и не может?              Резко запрыгивает сверху, но замирает в сантиметре от моего горла. Дышит часто и глубоко, щекоча своим дыханием мою кожу. Пробегают мурашки – от того, что он сейчас сделает, или, может, от чего-то другого.              Не знаю. Мне сейчас и самому становится тяжело думать хоть о чём-то, кроме его губ, что почти касаются моей кожи.              — Щеночек… — громко сглатывает, так и не решаясь впиться зубами мне в шею. — Сколько ты мне тогда дал? — голос хриплый, будто простуженный. И говорит так медленно, словно делая над собой очень большие усилия.              — Не знаю, — признаюсь честно. — Я просто разрезал руку, налив тебе в рот крови столько, сколько успел, пока рана не затянулась. Наверное, пару ложек, вряд ли больше.              Вздыхает напряжённо, всё ещё не решаясь меня укусить. Но чувствую его это желание. Ощущаю, как сильно он сдерживается, чтобы этого не делать. Только вот зачем? Я ведь разрешил.              — Думаю, я выпью больше, — шелестит еле слышно и впивается в меня клыками, даже не дождавшись ответа.              Острая боль вспыхивает резко, как если бы в шею вонзили раскалённую иглу. Она не просто режет – пульсирует, бьётся в такт сердцу, расходясь горячими волнами вниз по плечу и руке. В глазах на мгновение темнеет, пальцы сами судорожно сжимаются в простынях. Хватаю ртом побольше воздуха, пытаясь не концентрироваться на том, что чувствую, но невольно всё равно отсчитываю каждый сделанный им глоток.              Один.              Два.              Тело начинает медленно неметь, притупляя боль, словно уступая. Всё ещё чувствую клыки, всё ещё считаю, но где-то на грани – как сквозь воду.              Три.              Четыре.              В ушах слышится шум, похожий на циркуляцию крови, во рту появляется слабый металлический привкус, и считать становится всё сложнее – цифры путаются, расплываясь вместе с болью.              Пять.              Почему-то теперь в ней ощущаю даже что-то лёгкое и приятное. Разливающееся по телу какими-то покалывающими импульсами, оседающими где-то внутри чем-то мягким и тёплым.              Шесть.              Не понимаю, что именно мне в ней так нравится. Это слабое тянущее чувство или же ощущение прижимающегося ко мне тела.              Семь.              Он такой лёгкий, что, даже полностью лёжа на мне, тяжесть, что я ощущаю, едва заметна и очень приятна.              Восемь.              И он такой нежный и хрупкий.              Девять.              Настолько, что сейчас, поглаживая его спину, я наслаждаюсь каждым ощущением его гладкой кожи под моими пальцами.              Десять.              А когда я вообще начал его гладить? Когда мои руки оказались у него под рубашкой? Хоть убей – не могу вспомнить этого момента. Всё как будто в тумане. Всё, кроме его тела.              — Лайс… — хриплю, осознавая, что с каждой секундой мне всё сложнее себя контролировать. — Думаю… хватит…              Сейчас понимаю только одно – нужно остановиться, пока не поздно. Оборвать странные желания, что всплывают в моей голове. Сделать всё возможное, чтобы он теперь ушёл из моей комнаты и из моих мыслей.              Делаю попытку надавить на его плечи, но он лишь рыкает недовольно, прижимаясь ко мне ещё ближе, словно маленький хищник, у которого пытаются отнять его добычу. Прижимается, а потом почти сразу хмыкает. И в этот раз уже не жадно и агрессивно, а весело и довольно, видимо ощутив бедром то, что не имело права появиться, когда в моих объятиях находится он, а не тот второй. Второй, которому я отдал свою душу, пытаясь добиться взаимности. Второй, который и сам бы мечтал оказаться сейчас на моём месте.              — Лайс, — снова прошу его, но теперь уже и сам не уверен, о чём именно. То ли прекратить всё это наконец-то, то ли сделать что-то ещё.              «Ещё! Ещё!» — бьётся что-то гулкое у меня в груди.              «Даже не думай об этом!» — пытается перекричать его что-то в моём сознании. Но с каждой секундой промедления это второе становится всё тише и тише.              Сам не замечаю, что одна из рук, наглаживающая Лайса, уже спустилась на его ягодицу. Сжимает её так сильно, что я уверен – это должно быть больно, а не приятно. Не сомневаюсь даже, что после такого грубого отношения на его нежной коже останутся синяки, но почему-то сейчас эта мысль меня только сильнее заводит.              Наконец-то отлипает от меня, и мне поначалу кажется, что он это сделал лишь затем, чтобы высказать мне что-то по поводу моего поведения.              Вот только почему-то он не возмущается. Смотрит на меня пару минут, опершись локтями о кровать по обе стороны от моей головы. Водит по мне мутным взглядом ярко-красных глаз. Зрачки расширены. Губы алые от моей крови. Дыхание сбитое. На щеках выступил лёгкий румянец. Кажется, мне сейчас ещё красивей, чем обычно.              Не отстраняется, но и не приближается ко мне. И я сам не дышу в этот момент, думая лишь о том, что если сейчас что-либо не сделать, то мы оба совершим очень большую ошибку.              В голове кричит, что я обязан его оттолкнуть. Сказать, чтобы теперь он уходил к себе. Не дать случиться тому, чего так сейчас хочется. И чего, мне кажется, и он сейчас желает.              Смотрю на него с надеждой в глазах. Он ведь не даст этому произойти? Он ведь сильнее меня?              Это я тут слабый и еле себя сейчас сдерживаю.              Я, а не он.              Его взгляд соскальзывает вниз на мой рот, и я понимаю, что последняя надежда на то, что этого не случится, пропала. В голове теперь лишь одна мысль: «Слишком поздно!»              Впивается своими губами в мои так резко, словно для нового укуса. Проникает в меня языком, вылизывая так, будто хочет и в моём рту найти кровь. Правда, её там нет. Не было до его поцелуя. Теперь же я ощущаю, какова она на вкус.              Обхватываю его за талию, прижимая к себе ещё сильней. Его пальцы с силой вжимаются в меня, больно царапая кожу. Плевать. На всё плевать. Не думаю о том, сумеют ли затянуться эти красные кровавые дорожки до утра. И если нет – то что я скажу тому, кто, возможно, их завтра увидит.              Сейчас меня это не интересует. Лишь Лайс, прижимающийся ко мне. Лишь он и то, что на нём уж слишком много одежды.              Рывком срываю с него рубашку, слыша, как разлетаются в стороны пуговицы. Можно было бы снять и по-нормальному. Можно было бы не портить столь красивую вещь, но для этого нужно было бы разорвать поцелуй, а я просто не способен сейчас на это. Не способен от него отлипнуть ни на секунду.              Рыкаю ему в губы ничуть не хуже него пару минут назад, ощущая, как его руки тянутся развязать завязки на моих штанах. Сам понимаю, что они сейчас лишние, но не хочу, чтобы он отвлекался. Не хочу, чтобы отслонялся от меня и на миллиметр.              Помогаю стащить с себя штаны, а потом мы вдвоём справляемся и с его. Сейчас единственное, что меня радует – это что на мне хотя бы нет ничего сверху. Я бы просто не выдержал ещё хоть секунды промедления. Хочу к нему. К его телу. К его губам.              С ума схожу от желания. Настолько, что кажется диким сама мысль испытывать что-то подобное. И не с кем-нибудь, а с ним. Тем, кого я так сильно ненавижу. Тем, кого я мечтал больше никогда не видеть в своей жизни.              Отпускаю его губы только чтобы перейти на шею, не понимая, чего я сейчас хочу больше – укусить его так же, как и он меня, или поцеловать. Облизать его всего или же сжать до боли. Вожу руками по всему его телу, не находя места, на котором бы я наконец-то смог остановиться.              Хочу.              Хочу его всего и без остатка.              Гладить, целовать, кусать, сжимать.              Я как голодный мальчик, дорвавшийся до сладостей и теперь не понимающий, с чего ему начать.              Голова кружится, а внутри всё горит от желания. Не такого, как с Каэлем. Совсем другого. С ним всё всегда было нежно и чувственно. Ему я мог полностью довериться и отдать инициативу.              С Лайсом же всё острее, всё жёстче и ярче. Мы как будто два диких зверя, каждый из которых хочет подавить соперника. Показать, что это он сильнее.              Трусь об его бедро своим стояком, понимая, что возбуждён настолько, что мог бы кончить и так. Мне достаточно одного осознания, что он сейчас абсолютно голый, лежит на мне, а я его могу трогать везде, где захочу.              Отстраняется от меня, и я инстинктивно тянусь за ним, но толкает меня легонько в грудь, бессловесно давая приказ лечь обратно. Покорно замираю, ожидая его действий. Пальцы нервно перебирают ткань на постели, а в ушах стучит так сильно, что я боюсь не услышать, если он мне что-то скажет.              Ловко перекидывает свою ножку через меня, седлая так легко, будто проделывал подобное уже тысячу раз. А может, проделывал. Вот только не хочу сейчас об этом думать. Ни о том, как часто он занимался подобным с другими мужчинами, ни о том, сколько раз он так же седлал Каэля.              Вижу наконец-то его целиком. Его худенькое изящное тело. Его молочного цвета тонкую кожу, что вроде как должна быть всё ещё в синяках, но тут так резко стала идеально гладкой. Белоснежные прядки стекают водопадом и закрывают собой его грудь и живот, но всё равно сквозь них прослеживаются маленькие розовые ореолы привставших сосков.              Мой взгляд застывает на них, и первое, что приходит мне в голову, – это желание их облизать. Ощутить, какие они, и узнать, что сделает Лайс, когда я воплощу своё желание. Зашипит или застонет? Отшатнётся или прижмётся сильней? Хочу узнать его, изучить его, разложить на компоненты и составляющие – и наконец-то понять.              Смотрю на него заворожённый, изучая по сантиметру каждую часть его тела, пока он медленно водит пальцами по стволу моего стоящего члена. Хочется выть от того, что он еле-еле дотрагивается, вместо того чтобы обхватить по-нормальному. Готов уже начать умолять его, чтобы он прекратил меня мучить и сделал хоть что-то с моим всё сильнее и сильнее нарастающим желанием.              Дразнит меня. Своим возбуждающим, обольстительным видом. Своими ловкими пальцами, от касания которых я весь дрожу, предвкушая, что будет, когда он наконец-то перестанет надо мной издеваться и сделает что-то уже по-настоящему.              Не знаю, чего он сейчас хочет, но я готов на всё, лишь бы унять это давящее чувство внизу живота.              — Лайс, пожалуйста, — стону, понимая, что больше не выдержу.              Хмыкает довольно, поднося к губам ту самую руку, что только что ласкала мой стояк. Облизывает её плашмя языком. Мокро и ужасно по-блядски. Мне от этого его действия аж становится как-то не по себе. Не по себе, но член от этого лишь сильнее дёргается.              Вновь проводит рукой по моему стволу, размазывая на нём свою слюну. Потом приподнимается, подводя мою головку к своему входу.              Начинаю дышать чаще, уже готовясь почувствовать его изнутри. Страх от происходящего плотно перемешивается с желанием и предвкушением. Хочется одновременно сбежать и наоборот – взять всё в свои руки.              Закрываю глаза, чтобы хоть немного успокоиться и заглушить вырывающееся из груди сердце. Чтобы разгорающийся внутри меня пожар хоть немного утих и не спалил меня сейчас дотла.              Жду, когда наконец-то смогу ощутить его на себе, но…              Зависает надо мной в таком положении, а я не понимаю, в чём дело. Почему он ничего дальше не делает?              — Напомни, щеночек, что ты там говорил? Кажется, что-то о том, что любишь Каэля? — торжествующий голос разрывает в клочья окутавшую меня пелену.              Распахиваю в ужасе глаза, видя напротив алые губы, расплывшиеся в широкой жестокой улыбке. В бордовом пламени сгорает заживо целая гамма чувств – от пренебрежения и злости до злорадства и насмешки.              Меня сразу как будто окатывает ледяной водой.              Прихожу достаточно в себя, чтобы понять, что совершил ошибку. Что сделал то, что делать не стоило. Чтобы понять, что меня обыграли.              Пытаюсь приподняться, чтобы сбросить его, но… руки больше не двигаются. Опускаю взгляд вниз, понимая, что он обвил меня своим хвостом – и теперь я не могу пошевелиться.              Резко опускается, насаживаясь на меня полностью. Выходит так грубо и жёстко, что нам обоим это приносит больше боли, чем удовольствия. Вот только, кажется, он так и рассчитывал, потому что лишь поморщился, не выдав ни звука. Я же, не выдержав, стону, не понимая, чего во мне сейчас больше. Боли от резкого входа? Наслаждения от того, что его стенки так плотно обхватили мой стояк? Или же отчаянья, что я сам до этого довёл и отступать уже слишком поздно? Не в тот момент, когда мой член внутри него.              Медленно приподнимается с меня, почти полностью выходя, а потом снова резко опускается. Во второй раз уже не так больно. Теперь тянет уже от приятных ощущений. На третий становится совсем хорошо, а на четвёртый уже плавлюсь, понимая, что мне как-то уже всё равно, что там будет завтра.              На минуту отступившее желание снова возвращается становясь ещё острее и глубже. Теперь к нему примешивается и лёгкая злость на Лайса. Лёгкая, потому что не могу злиться уж сильно на того, кто скачет на мне так ловко и умело.              Делает всё сам, а мне остаётся за ним лишь наблюдать. За тем, как постепенно багровые глаза вновь приобретают более светлый оттенок красного. Как начинает нервно покусывать губы, пытаясь не стонать, но у него это не сильно получается. Как его было упавший член после такого грубого и болезненного начала снова встал и теперь покачивается, маняще гипнотизируя меня своей блестящей от смазки розовой головкой.              Хочу его коснуться. Ужасно хочу.              Тянусь рукой, забыв, что меня обездвижили, и только по весёлому смешку вперемешку со стоном понимаю, что и он это моё странное желание заметил.              — Освободишь меня? — хриплю, совсем не узнавая собственного голоса.              — Зачем? — спрашивает, снова насаживаясь на меня чуть резче. Так, что мы оба стонем от удовольствия.              Чёрт, не знаю, так ли хорошо всегда, когда ты в активной позиции, но то, что делает Лайс, и правда великолепно. Я уже готов ему отдать всё, что у меня есть, лишь бы он с меня никогда больше не слазил.              — Хочу тебя, — признаюсь откровенно, понимая, что отнекиваться уже слишком поздно и потом соврать, что он меня взял силой, не получится. Он видел, как сильно я этого желал.              — Ну так ты меня и получаешь. Разве нет? — меняет угол, наклоняясь теперь больше в мою сторону.              А меня так злит, что он мне не разрешает до себя дотронуться. Да, я с ума схожу от того, как он меня сжимает в себе, то двигаясь быстро и с небольшой амплитудой, то замедляясь и выходя почти полностью. В такие моменты чувствую его ещё острее. Ещё сильнее, так, что до мурашек по всему телу.              Но всё же мне только этого недостаточно. Хочу ещё – снова касаться руками. Хочу гладить и шлёпать. Кусать и целовать.              Снова тянусь к нему за поцелуем, даже не зная, позволит ли он мне прикоснуться к своим губам на этот раз или же теперь и это под запретом.              — Нравится? — шепчет, игриво наклоняясь ко мне чуть ближе. Так, чтобы до наших губ оставалось всего пару сантиметров.              — Безумно, — признаюсь, потому что слишком им одурманен, чтобы сейчас хоть что-то врать.              Хмыкает, довольный ответом, наклоняясь ещё чуть ниже.              — С кем больше? Со мной или с Каэлем? — снова вспоминает его, понимая, что этими вопросами выводит меня из себя.              — Не знаю, — рычу, пытаясь дотянуться до его губ, но теперь чтобы укусить, а не поцеловать.              Щёлкаю зубами, почти его коснувшись. Может, и достал бы, но он вовремя отстранился. Снова садится прямо – и из-за этого член начинает входить в него чуть глубже.              — Нет, щеночек, сначала ответь, — довольно мурлычет, видя, как сильно разозлил меня этим вопросом. — Кто лучше – я или он?              Бесит безумно. Настолько, что хочется сделать ему сейчас больно. Я бы сделал, но пока что не могу.              — Говорю же – не знаю, — цежу раздражённо. — У нас с ним никогда так не было.              Вместо ответа наклоняется ко мне, позволяя себя поцеловать.              Сначала, как и хотел, кусаю. Так сильно, что снова чувствую на губах вкус крови – но теперь уже точно не моей. Мою мы всю слизали друг с друга в первый наш поцелуй.              Кусаю его, но очень быстро понимаю, что всё же целовать мне его нравится больше. Переплетаемся языками, перехватывая инициативу друг у друга, словно оба пытаемся победить в какой-то игре. Я, во всяком случае, хочу. Хочу, чтобы мне освободили руки и позволили себя касаться.              — О-о-о, щеночек, неужели ты наконец-то отрастил клыки, — довольно хмыкает, отстраняясь от меня. — Ладно, так и быть, дам себя потрогать. Где ты хочешь?              Чувствую, что руки теперь ничего не держат. Интересно, это я своим укусом заслужил? Если да, то я ведь могу и ещё.              Сразу же подхватываю его за бёдра, переворачивая в кровати. Теперь я нависаю сверху, и я буду решать, что и как мы будем делать.              — Хочу так, — целую его в шею, покусывая сильно, но уже не до крови. Медленно двигаю бёдрами, постепенно наращивая темп.              — Неужели решил показать мне, чему тебя научил Каэль? — хихикает весело, позволяя мне делать с собой всё, что мне захочется.              Как же он бесит меня этим. Бесит тем, что сейчас, со мной, всё время вспоминает о нём. Бесит настолько, что хочется сделать так, чтобы больше Лайс о нём не вспоминал.              Отстраняюсь, закидывая его правую ножку на моё плечо, а левую завожу себе за спину. Чувствую, что так могу войти в него ещё глубже – и чёрт возьми, мне это безумно нравится.              Начинаю в нём двигаться, с каждой секундой делая это всё резче и резче, пока не вижу, как он выгибается от наслаждения, вцепляясь судорожно пальцами во влажные простыни, пытаясь держаться за них.              Ухмыляюсь довольно, видя, как сильно его лицо раскраснелось в этот момент. Как кусает губы, пытаясь не выдать, что я делаю ему очень приятно. Белые пряди разметались по всей постели, а взгляд стал пьяным, как от большого количества выпитого алкоголя.              — Нравится? — повторяю его вопрос.              Не получаю ответа и в наказание начинаю входить в него ещё быстрее, пока он всё же не выдерживает и не стонет сдавленно на очередном моём резком движении.              Ну нет, этого мало. Хочу чего-то ещё. В глаза бросается белоснежная, совсем нетронутая кожа его лодыжки. Как по мне, отличное место для нового укуса. Хочу сделать это так, чтобы оставить след. Пусть потом смотрит на него, вспоминая, как я его трахал.              Вгрызаюсь в него, чувствуя снова лёгкий вкус крови.              Лайс же, вместо того чтобы протестовать и отбрыкиваться, лишь айкает и довольно начинает смеяться, как только я отстраняюсь.              — Да ты и впрямь уже не щеночек. Ты – целый волк.              — А ты – бедная овечка, которую я планирую сегодня съесть, — рычу, довольно облизывая губы.              Тянет меня к себе, расплываясь в хищной улыбке.              — Смотри, чтобы зубки не обломались, волчонок, — шепчет мне в самые губы, прежде чем снова поцеловать.              С таким, как он, любой хищник останется без клыков. Вот только я готов рискнуть своими, чтобы попробовать на вкус эту непослушную овечку. Сделать всё, что угодно, чтобы её приручить.              Медленно выхожу из него почти до конца – и с силой резко вхожу обратно. Выгибается весь, стоня на одной ноте. Решаю, что это признак того, что ему понравилось, поэтому проделываю то же самое ещё пару раз.              На пятом таком толчке начинает дрожать всем телом, уже даже не сдерживая стонов. Кричит вовсю, срываясь на хрип. На седьмой – с громким возгласом «ДА!» – кончает себе на живот, так ни разу и не дотронувшись за всё это время до себя.              Не знаю, что больше мне сейчас сносит крышу – то, как сильно сжимает меня в этот момент внутри себя, и насколько это хорошо. Или же то, что я довёл его до оргазма лишь своим членом. Не знал, что так вообще возможно.              Замираю в нём, понимая, что малейшее движение – и последую за ним. Но я не согласен так быстро всё заканчивать. Хочу ещё. Хочу продолжать всю ночь.              Замираю, пытаясь отдышаться в ожидании момента, когда нахлынувшая волна наслаждения хоть немного спадёт и отступит ещё на какое-то время. Вот только Лайс не даёт мне этого сделать. Обхватывает меня за шею, сам начиная развратно двигать задницей, насаживаясь на мой член. Хочу его остановить, однако понимаю, что уже слишком поздно, и я перешёл ту точку, где можно было ещё хоть что-то с этим сделать.              Оргазм настолько яркий и мощный, что меня просто оглушает в момент, и единственное, что остаётся – вцепиться в изящное тело подо мной. Вжимаюсь так сильно, будто не сделай я этого, и меня смоет лавина наслаждения. Снесёт к чертям, размазав по постели мокрой лужицей обессиленного нечто, что когда-то было мной.              Вжимаю его в себя, дрожа от удовольствия, шепча ему в губы что-то невнятное. Может, проклятия – или же признания, что никогда ничего подобного ещё не испытывал.              Прихожу в себя уже лежащим в кровати, продолжая сжимать Лайса так крепко, будто планирую больше никогда его и не отпускать. Жадно вдыхаю сладкий запах его тела, понимая, что в голове не осталось больше ни одной мысли.              — Это он тебя этому научил? — вяло ворочает языком, тоже разморенный и уже почти уснувший. — Не помню, чтобы он так умел.              Притягиваю его ещё ближе к себе, зарываясь носом в его копну светлых волос.              — Нет, не он. Это была импровизация.       

***

      Яркие лучи солнца слепят мне прямо в лицо. Под правой рукой что-то мягкое и тёплое. Оно обволакивает меня нежным ароматом, который тут же вызывает приятную дрожь. Инстинктивно прижимаю это что-то к себе ещё ближе, словно боясь потерять это тепло.              Так хорошо. Так уютно. Кажется, я готов проваляться в постели весь день, не вылезая из неё до самого возвращения Каэля.              Вот только постепенно странное беспокойство начинает пробиваться сквозь дремоту. Почему это «что-то» пахнет так знакомо, но совершенно неуместно?              Резко открываю глаза – и всё вокруг становится слишком реальным. Ткань простыни шершаво касается спины, комната залита мягким утренним светом… и моё сердце начинает бешено колотиться.              Поворачиваю голову, молясь лишь о том, чтобы картинки, всплывающие в моей памяти, оказались лишь реалистичным эротическим сном. Но нет.              На постели рядом со мной лежит Лайс. Белые волосы разметались по всей подушке, словно тонкая паутина, впитавшая солнечные лучи. Из-под одеяла торчат обнажённое плечо и рука.              Мне кажется, что земля подо мной сейчас провалится. Что я сделал?              Первая мысль – может, всё это просто чудовищная ошибка. Может, всему этому возможно найти рациональное объяснение.              Да-да, так и есть. Он просто так много выпил вчера моей крови, что я отключился, и моё больное сознание выдало мне во сне эту бредовую картину. Ну правда, я и Лайс? Это же невозможно. Я бы никогда не… Да и он тоже... Скорее согласился бы отдаться какому-нибудь мерзкому первому встречному типу, чем разрешил бы мне до себя дотронуться. Он же меня ненавидит.              Значит, это просто обязано быть лишь сном. Правда?              Веду руками по своему телу, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение, но холодная кожа только усиливает моё беспокойство. На мне ничего нет. Совсем ничего.              Замираю. Может, хоть он в одежде? Может, под одеялом скрываются хотя бы штаны, и всё это просто какое-то недоразумение?              Готов принять сейчас любое оправдание всему. Даже свою собственную наготу я как-нибудь объясню себе.              Главное – чтобы на нём были эти чёртовы штаны!              Приподнимаю одеяло. В глаза сразу же бросается тело молочного цвета. Худенькое и изящное. А самое ужасное – тоже обнажённое. Слишком обнажённое. И это всё рушит.              Меня охватывает паника. Что мы натворили? Что натворил я?              Если Каэль об этом узнает – он никогда меня не простит. Не за Лайсандра. Это не просто ошибка, это предательство.              Может быть, если бы это был кто-то другой, он бы только фыркнул и сказал, что мы друг другу ничего не обещали… Может быть, посмеялся бы и сказал, что я чересчур сильно принимаю это к сердцу… Может… Но не тогда, когда речь идёт о Лайсе. О его Лайсе. И я это прекрасно осознаю. Осознаю, что он бы мог закрыть глаза на многое, но не на связь с тем, кого он не способен отпустить.              Представляю, как он посмотрит на меня, когда узнает. Как его глаза потемнеют, а голос станет ледяным.              Он бросит меня.              Просто уйдёт, оставив здесь.              Плюнет на всё. И на наш с ним уговор, и на деньги, которые, чисто теоретически, он должен за меня получить.              Поднимаю свой взгляд обратно вверх – на спящее сонное личико. На пухлые, слегка приоткрытые алые губки. На подрагивающие длинные белые ресницы. На ладошку, которую он подложил себе под щёку.              Выглядит сейчас так невинно. Так нежно и красиво. Ни за что его ни в чём бы не заподозрил, если бы так хорошо не знал.              Но знаю.              Прекрасно понимаю – он давно хотел от меня избавиться. И что он достаточно умен, чтобы понимать: вариант с моим убийством или пропажей больше не сработает. А вот рассорить нас. Заставить меня сделать то, что уничтожит всё, что было между мной и Каэлем. То, после чего он сам меня бросит…              Какой же я идиот! Как я мог так поступить?              Хочется найти хоть какое-то оправдание. Пусть даже слабую попытку убедить самого себя, что это не я виноват. Что я не предатель. Что меня вынудили. Хоть что-нибудь. Но чем больше я об этом думаю, тем хуже становится. Я знал, что иногда тебя могут предать даже, казалось бы, близкие люди, но то, что ты сам себя можешь предать… Это для меня чересчур сильный удар.              Медленно выбираюсь из кровати. Ноги подгибаются, каждый шаг отдаётся в теле слабостью. Делаю всё, чтобы не разбудить того, кто мирно спит в моей постели после страстной ночи. Мне сейчас и так тошно. Не хочу ещё и его издевок.              Наверное, стоило бы разбудить. Хотя бы чтобы Каэль не застал его голого, спящего в нашей кровати, когда вернётся с задания. Вот только какой смысл? Лайс же в любом случае ему всё расскажет, когда проснётся, а так, может, я смогу честно во всём сознаться, пока этот мелкий соблазнитель ещё спит.              Может быть, я смогу объясниться. Сказать, что он сам пришёл и…              И что, и?              Он-то ведь не брал меня силой. Был момент, когда я почти пришёл в себя и пытался всё остановить, но это было уже слишком поздно, и только потому, что слова Лайса меня отрезвили. Отрезвили всего на пару минут, а потом я снова сдался, вновь окунаясь в пучину страсти и похоти.              Я сам всё тогда начал и сам продолжил, когда снова утратил контроль. Даже не был пьян, чтобы оправдать своё поведение. Я хотел этого.              Я сам… хотел…              Мысли кружатся в голове. Пытаюсь придумать, как признаться во всём Каэлю. Что сказать, чтобы он меня простил? Как именно оправдаться и объясниться, почему я сделал что-то подобное?              Да если бы я сам знал.              С каждой минутой меня всё сильнее тошнит от самого себя. Прижимаю дрожащие пальцы к губам, чувствуя, что ещё секунда – и меня и правда вырвет, выплеснув на грязный пол всю скопившуюся во мне гниль.              — Знаешь, щеночек, мне обычно после подобного как минимум завтрак в постель приносили, — слышу тихий смешок у себя за спиной. — А ты попользовался и решил сразу бросить.              Оборачиваюсь на голос и вижу стоящего в дверях Лайса. Абсолютно обнажённого. Лишь взъерошенные волосы прикрывают плечи и часть торса, но всё самое интересное видно прекрасно, и его это ни капельки не смущает. Наоборот, он лениво облокотился о стену, соблазнительно изогнувшись.              В любой другой день меня бы поразило это зрелище. Я бы не смог отвести взгляда. Но сейчас… сейчас меня колотит от ужаса и отвращения.              — Хотя ладно, прощаю. Ты ведь меня накормил в самом начале. Как тебе, кстати, эффект? — ведёт плавно пальчиками по своей обнажённой белоснежной коже на плоском животе, показывая, что на ней не осталось и следа после выпитой им крови.              На самом деле я заметил это ещё вчера, но тогда мои мысли были заняты совсем другим. Не его синяками, что как по волшебству растворились. Они меня тогда волновали меньше всего.              Отворачиваюсь обратно от него, не желая больше смотреть на это развратное тело. Ненавижу его сейчас за то, что было таким желанным вчера, что меня в тот момент ничего не остановило. Ненавижу его губы за то, что всё ещё ощущаю их вкус на своих. Ненавижу его голос, потому что вчера мне хотелось, чтобы он был как можно громче.              Ненавижу себя за то, что поддался ему.              — Щеночек, ты чего от меня отворачиваешься? — мурлычет, обходя меня и заглядывая прямо в лицо. Его голос тянется как мягкий яд, проникая глубоко под кожу. — Тебе что, не понравилось?              — Нет, — шиплю, чувствуя, как меня начинает трясти. — Оденься.              Пожалуйста! Пусть он оденется! Пусть отойдёт от меня и не будет провоцировать на вспоминание вчерашней ночи! А лучше пусть и вовсе исчезнет!              Не хочу его больше видеть. Никогда.              Больше не могу это выносить.              — Врунишка, — ухмыляется, обхватывая меня руками за шею и притягивая ближе. Его кожа такая же горячая, как вчера. — Я же знаю, что тебе понравилось. Ты был такой страстный. Набросился на меня как голодный зверь.              Ужасно тошно. Он смеётся, а я чувствую, как каждый его шёпот становится ударом. Знаю, почему ему так весело. Знаю, что он всё это делает специально.              — Думаю, если бы не твоя кровь, то я бы сегодня разгуливал весь в твоих укусах и синяках, — приподнимает изящно ножку, показывая мне тонкую щиколотку, на которой должен был бы красоваться след от моих зубов. — Или вовсе не смог бы нормально ходить, — подмигивает мне, словно бы это наш с ним общий секрет.              Не могу! Не могу его сейчас слушать. Не могу смотреть на него и допускать, чтобы он дотрагивался до меня. Хочется смыть с себя его прикосновения. Соскоблить их вместе со своей кожей.              Резко отпихиваю его от себя, даже не рассчитывая силы. Падает на пол от моего толчка. Не знаю, то ли это я настолько сильно его оттолкнул, то ли же он это специально. Мне, честно говоря, сейчас на это абсолютно плевать. Даже если я ему сделал больно. Наоборот, сейчас как раз мне очень хочется, чтобы ему было больно. Хотя бы на одну тысячную от того, что испытываю я.              — Не трогай меня больше никогда! — кричу, чувствуя, как гнев вырывается наружу.              Уверен, что сейчас я мог бы его даже ударить, если бы он снова ко мне подошёл.              — Ой, щеночек, ты на меня злишься? Но почему? — удивлённо хлопает ресницами, словно ничего не понимает. Скрестив ноги, садится на пол, принимая более удобную позу. — Я же вроде вчера старался, чтобы тебе было хорошо.              Если бы не знал его, то, может быть, и поверил в его эту игру. В это его невинное личико, рассматривающее меня с интересом. Но…              Его лицо. Его голос. Всё это выводит меня из себя. Прекрасно осознаю, что он играет и просто наслаждается этим моментом.              Стучит себя пальчиком по подбородку, словно пытается разгадать, в чём же именно причина моей злости, а затем резко восклицает, радостно поднимая вверх указательный палец:              — А я понял! Ты злишься, потому что я тебя называю щеночком. Вот я глупый, — восклицает, хлопая себя по лбу. — Совсем вылетело из головы, что ты теперь у нас не щеночек, а волчонок.              Передёргивает от этого слова и от того, чем именно я заслужил подобное прозвище. Режет слух, оставляя внутри болезненный осадок.              Сам не понимаю, как я мог себя вчера так вести. Что на меня нашло? Я ведь вообще не такой.              — Не называй меня так! — выкрикиваю, забегая обратно в свою комнату и с силой хлопаю дверью за собой, слыша за спиной громкий, чуть ли не истерический смех.              Он добился, чего хотел.              Прислоняюсь к двери, чувствуя, как слабость накрывает всё тело. Страх и злость, ненависть и отчаяние, паника и ужас – слишком много всего, слишком тяжело. Медленно сползаю вниз, плюхаясь на пол, поджимая под себя ноги.              Смех Лайса звучит всё тише, но всё равно остаётся со мной. Кажется, он навсегда отпечатался в голове.              Обхватываю себя руками, словно пытаюсь защититься от того, что больше нельзя исправить.              Я всё испортил.              Всё разрушил.              Предал то единственное, чем дорожил. Что пытался склеить из кусочков того, что мне дали, и мечтал превратить во что-то настоящее и долгое. Предал его.              Ради чего?              Ради минутного удовольствия?              Становится трудно дышать, и приходится с силой прижать руку к груди, чтобы окончательно не провалиться в это состояние. В голове снова и снова всплывают поочерёдно лица. Лайса, смеющегося за дверью. Каэля, который когда-нибудь об этом узнает.              Что я скажу ему? Как я смогу на него смотреть?