Боги никогда не плачут

      Размазываю между пальцами алую жидкость, всматриваясь в медленно стекающие капли, оставляющие на моей коже багровые тонкие следы. Почти такие же, какие были вчера вечером. Разве что эти выглядят светлее и пахнут не зловонным, бьющим по носу разложением, а сладким ароматом запечённых в пироге ягод. Сок ползёт по рукам, меняя направление каждый раз, когда натыкается на светлые волоски, и я слежу за этим движением, будто за чем-то завораживающе важным.              Где-то на заднем фоне сознания монотонный голос что-то говорит. Повторяет моё имя — раз, другой, и только на третий я выныриваю, отрываю взгляд от перепачканных в липком пальцев и ловлю напряжённую складку между бровями Каэля, хмурый взгляд, пытающийся зацепиться за мой и тонкие губы, снова говорящие что-то, адресованное мне.              — Элиан, ты слышал, что я сказал?              Лениво веду головой из стороны в сторону. Отросшие пряди при этом движении чуть щекочут кожу и лезут в нос. Морщусь от этого, но не убираю волосы с лица.              Каэль вздыхает так, будто бы чересчур устал, чтобы отчитывать меня за то, что его не слушаю. Лишь прикрывает на минуту глаза, проводит рукой по шее, пытаясь избавиться от напряжения, и начинает по новой.              — Ты останешься дома, а я пойду ждать, когда все селяне окончательно разойдутся и те бандиты вернутся за своим медальоном, — разделяет слова, словно бы от степени чёткости произнесённой им фразы зависит то, пойму я его или нет. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее, но, возможно, это займёт какое-то время, поэтому, если меня долго не будет и Лайсу снова взбредёт в голову идти меня искать…              — Нет, — обрываю инструкцию, бросая на него короткий взгляд лишь затем, чтобы увидеть, как он удивлённо приподнимает бровь. Читаю на его лице немой вопрос и сам решаю ответить на него раньше, чем он отойдёт от шока и решит, как сформулировать его вслух. — Я не останусь тут ждать, пока ты будешь искать тех бандитов. Не после того, как увидел тот медальон.              Не после того, как почувствовал знакомую энергию, и не после того, как понял, что в чужих руках оказалось что-то, принадлежащее мне и за что я должен нести ответственность.              — Послушай… — говорит напряжённо, видимо пытаясь подобрать правильные слова, но и сам ещё до конца не уверенный, что именно собирается сказать. — Да, я сглупил, но это не значит…              — Дело не в тебе, — перебиваю его раньше, чем он надумает себе лишнего. — Дело в нём. Если бы это меня никак не касалось, то я бы не стал лезть в твоё задание, но это не так. Я уже сказал, что в нём находится эфир из моего храма.              Не спорю, и то, что случилось с Каэлем, меня не отпускает. Мысль, что мог потерять его так легко. Буквально за одну секунду лишиться того, без кого больше не представляю своей жизни. Увидеть его смерть и даже не сразу понять, что сам был её причиной. Это всё кошмарно. Страшно. Просто невозможно. Но всё же этого не произошло. И причиной его спасения является Лайс, а не я. Он почувствовал неладное, среагировав моментально, пока я копался в своих глупых чувствах, то переживая из-за того, что меня бросят, то коря себя за ошибки, которых теперь уже не изменить. И при этом я даже не заметил энергию, которую по-хорошему должен был почувствовать первым.              А всё потому, что, как всегда, думал только о себе. Жалел себя вместо того, чтобы попытаться перестать быть всем обузой.              Но теперь я хочу всё изменить.              — Да, но мало ли где он может ещё встречаться, — пожимает плечами Каэль, совершенно не разделяя моего желания наконец-то начать брать всё в свои руки, а не надеяться на других. — Это не значит, что тебе стоит в это лезть.              — В том-то и дело, что стоит, — отрезаю более твёрдо, чем привык говорить, опускаю глаза и, собравшись с силами, решаю попытаться объяснить, почему я должен принять в этом участие. — Проблема в том, что я сказал не всё… Я не стал говорить при Лайсе, но… у этого эфира есть название — кровь Варенорa.              Кровь Варенорa. То бишь моя. Моя кровь, которая могла лишить его жизни. Моя ответственность. И больше ничья.              — Кровь? — переспрашивает, то ли не до конца понимая, к чему я веду, то ли намеренно делая акцент совсем не на том слове, что надо.              — На самом деле не совсем, — объясняю устало, вновь опуская взгляд на перепачканные в алом соке пальцы. — На кровь эта субстанция похожа лишь цветом, но название было дано не из-за него, а из-за происхождения этого эфира.              Разглядываю узоры, которые появились на коже от засохшего на ней сока, а перед глазами стоит иная картина. Те же самые пальцы, но красные уже от другой жидкости.              — И что же это за происхождение такое, раз тебя это так сильно смущает? — хмуро спрашивает, отодвигая в сторону тарелку с недоеденным пирогом.              — Этот эфир появился, когда Варенор принёс себя в жертву. И раньше я был уверен, что за пределами моих храмов его нельзя было найти.              Раньше мне говорили, что он используется только в обряде небесного равновесия и, в принципе, никому, кроме меня, вообще не нужен. Но, как оказалось, это неправда. Как оказалось, есть те, кому пригодился эфир и в повседневной жизни. И судя по тому, что его смогли преобразовать в твёрдую форму, это не просто случайность или какой-то странный сувенир, который кто-то решил прихватить после того, как вернулся из моих владений. Скорее всего, на то, чтобы из жидкой субстанции сделать что-то твёрдое, понадобилась уйма сил, времени и, возможно, того самого эфира.              — Может, кто-то когда-то немного украл, — пожимает равнодушно плечами, явно не понимая, почему меня так сильно это тревожит. — Я знаю, что для тебя это дикость, но поверь, в том, что кому-то из ваших заплатили, нет вообще ничего удивительного.              Да, вполне вероятно, что так и есть. И, скорее всего, раньше я бы и правда отказывался верить, что кого-то из моих братьев могли подкупить. Раньше — да, но теперь мне не кажутся такими уж святыми ни те стены, в которых я проживал, ни люди, которые меня окружали. А разве могут быть безгрешными служители храма, если даже их бог оказался далёк от идеалов собственной нравственности.              — Возможно, — произношу утомлённо, не желая объяснять все детали. — Но я должен знать, зачем кому-то понадобилась кровь Варенорa и в каких целях её используют.              — Ну ты же сам сказал, что она опасна для человека. Может, с помощью неё просто убивают людей, — всё не унимается, пытаясь объяснить, почему мне не стоит себя накручивать, как ему кажется, по пустякам.              Вот только я себя уже давно накрутил, и пока не решу этот вопрос, раскрутиться обратно, увы, уже не получится.              — Может. Но тогда тем более я должен её найти и вернуть в храм, чтобы она не смогла никому навредить.              — Ладно, давай так. Я выслежу этих бандитов, освобожу пленниц, заберу медальон с кровью Варенорa и верну его тебе, — пытается найти вариант, при котором я соглашусь остаться дома. — Идёт?              — Нет, — отрезаю твёрдо.              — Почему?              Вижу, что уже начинает немного злиться от того, что я такой глупый и не понимаю того, что мне нельзя лезть в опасные взрослые дела. Вот только я уже давно не ребёнок, а он не мой отец, чтобы пытаться меня уберечь от всего.              — Она опасна, — вглядываюсь в его глаза, будто бы надеясь, что это может лучше слов донести мою мысль. — Только я могу ею управлять.              Взгляд сам собой соскальзывает на его пальцы, на которых теперь виднеются едва заметные пятна, напоминающие о том, что случилось вчера. Мне хочется к ним прикоснуться. Хочется начать их растирать, прямо как делал это уже Лайсандр. Хочется убрать с его тела напоминание о том, что я мог так по-глупому его лишиться.              — Элиан, без обид, но, беря тебя, у меня куда больше шансов подвергнуться опасности просто потому, что я постоянно буду отвлекаться и думать, как бы с тобой ничего не случилось, — цедит раздражённо сквозь зубы. — Если бы на твоём месте был Лайс, я бы не переживал, ведь он… — запинается, понимая, что сказал лишнего, но я решаю и сам договорить то, что он побоялся произнести:              — Ведь он, в отличие от меня, умеет о себе позаботиться, а я вечно вишу на твоей шее? — проговариваю за него эту грустную, но, увы, давно очевидную нам всем истину.              Каэль дорожит Лайсандром ничуть не меньше, чем мной, а напротив — куда сильнее, но за него он может не бояться, потому что уверен в том, что может на него положиться и не контролировать каждый его шаг. А со мной не так. Я заставляю его беспокоиться и задумываться каждую секунду о том, смогу ли обойтись без него, если меня не вести за собой под руку.              — Слушай… Я не это хотел сказать, — пытается отрицать, хоть мы оба понимаем, что именно это он бы произнёс, если вовремя не осёкся. — Ты просто ещё неопытный. Ты всю жизнь провёл в храме, в безопасности, и понятия не имеешь, какая реальная жизнь.              Возможно, меня бы могла и утешить эта его попытка найти мне оправдание, если бы не одно «но». Я не просто девятнадцатилетний пацан, не приученный к жизни. Я — воплощение великого бога… Бога от величия которого, кажется, ничего и не осталось.              — Думаю, уже имею. С момента, как храм разрушили, я успел столкнуться с многим.              — Да, с многим… но ты всё равно остался мягким и верящим в людей. Я просто не хочу, чтобы когда-нибудь ты столкнулся с чем-то, что всё же смогло бы окончательно убить в тебе эти качества, — замолкает, а потом добавляет куда тише, с каким-то неприятным привкусом от произнесённых им слов: — Во мне вот уже давно этого нет, поэтому я рассчитываю увидеть там худшее. Надеюсь, что всё же ошибаюсь, но…              Внутри всё же шевелится этот привычный страх от того, что я прекрасно понимаю — он прав. Я видел сотни трупов. Делал вещи, которые мне не снились даже в самых жутких кошмарах. Сходил с ума от ужаса, страха, паники, но всё ещё продолжаю надеяться на лучшее. Умом понимаю, что может быть всякое, но в голове прокручиваю картину, как мы освобождаем пленниц, и они, заплаканные, напуганные, но живые и без увечий, возвращаются обратно к своему мужу и отцу.              А ведь такого может и не быть. Может так случиться, что в этой истории не произойдёт хеппи-энда. Что не будет счастливых улыбок, не будет слов благодарности, не будет облегчения в конце.              — Боишься, что их убили? — прячу руки под стол, чтобы он не видел, как начали дрожать мои пальцы. Не сейчас, когда я хочу казаться смелее, чем есть. Не когда пытаюсь убедить его и себя, что наконец-то повзрослел и готов встретиться с суровой реальностью.              — Нет, — голос становится чуть глуше, и от этого мне делается как-то по-особенному жутко. — Убийство — это не самое худшее, что может сделать один человек с другим              На мгновение в голове мелькает предательское желание сдаться. Сказать, что он прав и я всё же не готов увидеть то, чего он опасается. Но я подавляю его. Беру себя в руки и, заглянув прямо в его тёмно-карие, почти чёрные глаза, говорю:              — И всё же я бы хотел пойти с тобой. Обещаю, что буду слушаться твоих приказов. Скажешь бежать — я побегу. Скажешь закрыть глаза — я закрою. А скажешь не вспоминать о том, что я там увижу, то я выброшу из головы те воспоминания и никогда больше к ним не вернусь.              Говорю это и сам себя убеждаю, что именно так всё и будет. Ему нужно будет просто сказать — и, что бы там ни было, будет так, как он захочет. Что бы ни случилось, хватит одного его желания, чтобы я обо всём забыл. Одного слова — и все кошмары останутся в прошлом.              — Если бы это действительно так работало, — хмыкает как-то грустно, вздыхает и всё же добавляет: — Возможно, я об этом пожалею, но ладно. Если хочешь пойти со мной — пойдём.              Наконец получаю то, чего так упорно добивался, но на душе не триумфальная радость, а залатанное неровными швами чувство тревоги, сквозь которое то и дело проглядывает рвущийся наружу страх. Но раз уж я сам на этом настоял, нужно идти до последнего.              — Какая прелесть. А меня с собой возьмёте или я буду третьим лишним на вашем романтическом свидании? — раздаётся мурлыкающий голос где-то за моей спиной.              Меня передёргивает от мысли, что, возможно, он стоял там уже давно и слышал наш разговор с самого начала. Бросаю испуганный взгляд на Каэля и вижу, как он незаметно качает мне головой, поняв, что же именно меня так напрягло.              — А с каких пор тебя стало пугать быть третьим лишним? — наигранно удивлённо переспрашивает, подпирая кулаком щёку, и я окончательно убеждаюсь, что раз он так спокоен, то Лайс не мог услышать чего-то, из-за чего стоило бы переживать.              — А может, я просто раньше никогда себя не ощущал лишним, — подходит к столу, берёт свободный стул и, пододвинув его максимально близко к Каэлю, плюхается на него и только затем продолжает: — Может, наоборот, мне всегда казалось, что я очень даже нужный.              Заглядывает в тёмно-карие глаза будто в ожидании того, что его слова подтвердят, но наёмник лишь отодвигается, делая расстояние между ними более приемлемым, и переводит разговор на совсем другую тему.              — Расскажешь, чем занимался?              Лайсандр морщит свой носик, явно недовольный тем, что ему так и не ответили на его слова. Скучающе зевает и лишь затем равнодушно произносит одно слово:              — Гулял.              — Гулял? — переспрашивает Каэль, очевидно считывая в этом слове что-то большее, чем я.              В малиновых глазах появляются маленькие чертики. Выдерживает небольшую паузу, а потом всё же решается пояснить, что же именно в его понимании означает лаконичное слово «гулял».              — Да, знаешь, решил познакомиться с мужиками, что позатоптали все твои следы. Выразить им спасибо за то, что благодаря их стараниям ты мне теперь должен желание, — пухлые губы растягиваются в лукавой улыбке. — И в знак своей признательности поделиться с ними одним секретом.              — Секретом? — заинтересованно тянет Каэль. — Может тогда и нам расскажешь?              Лайс скрещивает пальцы между собой опираясь подбородком на получившуюся конструкцию, а затем выдаёт заговорщическим шёпотом:              — Представляешь, ходят слухи, что этот купец мошенник. И что на самом деле нет у него ни жены, ни дочки. На него действительно напали и забрали весь товар, а он решил вернуть его таким способом, пообещав награду за возвращение несуществующих женщин.              Говорит всё это с таким выражением лица, что если бы я его не знал, то и вправду решил, что он просто передаёт чужие сплетни. Вот только я его прекрасно знаю и, не удержавшись, выпаливаю саркастичное:              — Интересно. И кто же пустил такой слух?              Лайс переводит на меня взгляд, и на секунду кажется, что он скажет не лезть в чужой разговор, но вместо ожидаемого «заткнись, щеночек» слышу неожиданное:              — Не знаю. Наверное, какая-то бездушная сволочь, — говорит и тут же начинает весело хохотать. На щеках проступает милый розоватый румянец, отчего он становится похож на нашкодившего мальчишку. — В любом случае там, кроме пары алкашей, которым я пообещал принести чего-нибудь покрепче, если посторожат нужный нам труп, больше никого не осталось. Так что надеюсь, вы двое успели отдохнуть.              Подмигивает, спрыгивая со стула, пару секунд ждёт, что мы последуем за ним, но, не дождавшись, в нетерпении начинает махать ладонями вверх-вниз, показывая жестом, чтобы мы оба немедленно встали.       

***

      Уже пятый час сидим в кустах в ожидании бандитов за своим медальоном. Поначалу было тревожно, и в голове постоянно копошились разные предположения о том, кто они, зачем им подобный артефакт и что случится после того, как мы проследим за ними и отыщем похищенных девушек. Но со временем тело начало затекать, ноги занемели от сидения в неудобной позе, спину стало ломить от невозможности пошевелиться и хоть немного размяться, а кожа зудеть от того, что её то и дело щекочет окружающая нас листва.              И я бы ещё мог всё это вытерпеть, если бы не одно «но» — то и дело раздающееся тихое перешёптывание рядом со мной.              — Неужели это так сложно? — мурлычет еле слышно елейно-приторный голос слева.              — Да, — цедят раздражённо чуть ближе ко мне.              — Но ты ведь обещал, что выполнишь любое моё желание.              Закатываю глаза, слыша этот диалог за последние полчаса уже, кажется, раз в двадцатый. Слова меняются местами, интонации становятся всё более нарочито утрированными, а продвижения в этом абсурдном споре никакого нет.              — Любое, но не это, — выплёвывает Каэль, и я, не удержавшись, передразниваю его мысленно у себя в голове.              — Надо было это обговаривать сразу, — наигранно обиженно бурчит Лайс, а я повторяю это мысленно уже с более мерзко-писклявым голосом в своём сознании. — Не меняй правила уже после того, как проиграл, дорогой.              Интересно, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем кто-то из них наконец-то сдастся. Клянусь, ещё пару таких часов — и я сам начну просить Каэля пойти на уступку и сделать то, чего хочет это мелкое чудовище.              — Я не меняю, — продолжает настаивать на своём наёмник. — Просто говорю, что отказываюсь выполнять твоё желание. Либо загадывай другое, либо катись на все четыре стороны.              Хорошая идея. Я бы его ещё и подтолкнул для разгона скорости, но боюсь, если предложу свою помощь, то меня пошлют сейчас сразу оба.              — Какой же ты злюка, милый. А я бы выполнил абсолютно всё, что бы ты меня не попросил, если бы проиграл, — произносит нарочито томным голосом, делая многозначительные паузы перед словами. — Любую твою просьбу, — шепчет так, что даже у меня от этого его тембра пробегают мурашки, а я представляю, что испытывает в эту секунду сидящий рядом с ним Каэль.              Слышу шумный выдох рядом с собой, говорящий о том, что я не ошибся и его и правда взволновало то, как эта обольстительная бестия многозначительно произнесла эту фразу. И понимаю, что это уже последняя капля.              — Вам не кажется, что никто не приходит за медальоном просто потому, что вас двоих слышно на несколько километров вперёд? — рыкаю куда громче, чем эти двое всё это время перешёптывались.              — Поверь, щеночек, если бы сюда кто-то шёл, то я бы его услышал намного раньше, чем он нас, — забавляясь, фыркает Лайс. — А вот то, с какой громкостью сейчас сказал ты, и правда могло кого-нибудь спугнуть. Так что если нам кто-то облаву и испортил, так это ты, — замолкает, наслаждаясь видом моего перекошенного от злости лица, но как только открываю рот, чтобы высказать крутящийся на языке ответ, переводит взгляд на Каэля и продолжает так, будто меня рядом и нет: — Кстати, об этом. Если ты так не хочешь выполнять моё желание, то вот тебе другое. Избавься от своего надоедливого щенка. А то от его тявканья голова уже болит.              — Что ты имеешь в виду? — напряжённо переспрашивает наёмник, бросая на меня такой удивлённый взгляд, будто до этого момента вообще не рассматривал возможность, что Лайсандр осмелится попросить что-то подобное.              — Не прикидывайся дурачком. Ты и сам понял что, — скрещивает руки на груди в ожидании и добавляет: — Можешь сам выбрать: либо исполнить то, что я попросил вначале, либо это.              Напряжённо смотрю на Каэля в ожидании того, что он ответит, и то, что он не делает этого сразу, жутко тревожит.              Изначально услышав об их споре, я предполагал, что в случае победы Лайса он будет просить избавиться от меня. И был безумно удивлён, когда услышал от него совсем другое желание. Только через пять минут уговоров до меня дошло, что в этой, казалось бы, на первый взгляд совсем простой просьбе кроется какой-то подвох. Через десять начало доходить, что же именно с ней не так, а через двадцать стало понятно, что для обоих это что-то принципиально важное.              — Так что скажешь? Что для тебя сложнее — избавиться от мальчика, который просто греет твою постель по ночам, или же снова начать обращаться ко мне старым прозвищем?              Слышу тихий скрип зубов, а потом рычащее, почти что по-звериному:              — Загадай что-то третье.              — Третьего не будет, дорогой. Либо оставляешь при себе своего щенка, но с этого момента обращаешься ко мне исключительно «эсер». Либо можешь называть меня как хочешь, хоть грязной тварью, но его рядом с нами больше не будет.              Пару минут тишины, в течение которых мне кажется, что я забываю даже дышать, а потом еле различимое:              — Ладно… — глухо сглатывает и произносит ещё тише, хотя, казалось бы, куда уж тише. — Эсер.              — Ну вот, я тебя так долго уговаривал, а оказывается, надо было просто сразу пригрозить твоим щеночком, — в его голосе тут же проступают какие-то мягкие, счастливые нотки. — А ведь на самом деле это было совсем не сложно, мэрэ, — последнее слово и вовсе тянет, как сладкую патоку, растворяющуюся на языке. Как что-то сакральное, вмещающее в себя куда больше, чем могло бы показаться на первый взгляд. То, что принадлежало только им двоим и ни коем образом не должно было достичь ушей кого-то постороннего.              — Ну уж нет, — тыкают ему в ответ так зло, что это выходит резким контрастом по сравнению с теми нежными словами, что только что прозвучали. — Я согласился так тебя называть потому, что проспорил и ты не оставил мне выбора. Но если ты ещё раз так обратишься ко мне, я взбешусь. И я не шучу.              Губы Лайса слегка поджимаются, словно он не до конца смог совладать с эмоцией и наружу прорвалась тень пережитой им обиды. Но уже через секунду он натягивает на лицо ту самую язвительную улыбку, которой почти всегда всё маскирует, и произносит приторно сладким голосом:              — Я ведь должен был попробовать. В любом случае я добился того, чего желал, так что доволен.              Вот только в тёмно-синих глазах виднеется совсем противоположная эмоция. Будто этим своим желанием он пытался сковырнуть старую рану и увидеть под ней что-то живое, что всё ещё можно было спасти, а вместо этого обнаружил гниение, трупных червей и боль от того, что затронули что-то, что давно уже следовало похоронить.              И мне бы радоваться тому, что его манипуляция не удалась, но отчего-то становится так тошно и безумно больно за них двоих. За то, что они мучаются друг с другом — что по отдельности, что вместе. И когда надеются продолжить жить дальше, и когда цепляются за прошлое, пытаясь вернуть всё вспять. И как ни стараются переписать это неправильное уравнение, ничего толкового из этого не выходит, и после знака равно всегда следом идёт огромный жирный минус.              — А меня, когда я был маленьким, старший брат всегда обзывал одуванчиком, — выпаливаю первую пришедшую в голову чушь просто чтобы нарастающая тишина не давила на уши.              Оборачиваются на меня почти одновременно и даже как-то растерянно, будто на миг забыли оба, что я тоже сижу с ними в этих кустах. И мне на секунду кажется, что оба теряются от того, насколько неуместную фразу я выдал. Оба на миг замирают, не зная, как на неё реагировать.              — Почему одуванчиком-то? — наконец раздаётся голос Каэля. Вроде бы удивлённый, но я чувствую в нём облегчение от того, что это помогло закрыть тему. Что теперь можно поговорить о чём-то глупом, несущественном и не заставляющем вспоминать их совместное прошлое. — Из-за жёлтого цвета волос, что ли?              Кажется, спрашивает просто чтобы не заканчивать так быстро этот диалог. А я радуюсь тому, что поддержал. Что не замкнулся, не огрызнулся, не отмахнулся. Выдыхаю от облегчения, уже желая ответить, но меня опережает другой.              — Они у него не жёлтые, а золотистые, дубина, — фыркают ему в ответ, показательно закатывая глаза, но я вижу, как напряжённые ещё секунду назад плечи расслабились.              — Эммм… неее, — тру неловко себя по затылку, задумываясь о том, что раньше я бы точно никогда не решился рассказать что-то подобное, да ещё и язвительному демонёнку, который сто процентов будет потом мне это припоминать. Но сейчас. В эту минуту. Сидя с этими двумя в неудобных, доставших меня кустах, говорю и даже чувствую некое удовольствие от того, что это делаю. — Я тогда очень любил гулять в нашем внутреннем саду и нюхать разные цветы. Ну и однажды увидел какое-то странное круглое растение, всё в белом пухе, и мне стало интересно, как оно пахнет.              Слышу приглушённые смешки уже догадавшегося, чем закончится история, Лайсандра, и продолжаю чуть более смущённо:              — Вот я и понюхал одуванчик, а потом полчаса кашлял, плакал и высмаркивал пух и семена из носа.              Теперь уже и Каэль начинает ржать, причём так, что мне приходится прикрыть ему рот, дабы он не забывал о том, что мы стараемся быть тихими.              — Какая прелесть, — хмыкает весело Лайс. — Твой брат и правда… — резко замолкает. Длинные ушки вздрагивают, показывая, что он к чему-то прислушивается, а уже через секунду и я обращаю внимание на тихие шепотки, еле различимые где-то вдали.              На время они стихают, и среди лёгкого шума листвы, стрёкота насекомых и далёкого крика ночной птицы не слышно ничего. Но потом я различаю среди привычных звуков леса чьи-то приближающиеся шаги.              Лайс приподнимает руку, показывая всем затихнуть, хоть уже одного его вида и так было достаточно, чтобы понять — настало время молчать.              Чем дольше сидим, тем отчётливей различимы шаги, нарушаемые лишь негромкими мужскими голосами и редкими покашливаниями. Ещё пару минут — и из чащи проступает тёмный силуэт в накинутом на голову капюшоне. Следом ещё один, но чуть выше, хоть и уже в плечах. А за ними третий — самый низкий, в светло-синих одеждах, которые кажутся неуместными для человека, что пытается быть скрытным.              Двое первых обходят пространство, оглядывая разбросанные тела, выбирая среди них именно то с секретом внутри. Указывают на него, и третий, кивнув, быстро подходит, садится на корточки, снимает с пояса сумку и раскладывает на трупе, прямо как на столе, какие-то листы и флаконы. Раскрывает один из них, обмакивает пальцы и проводит по лицу мертвеца, вырисовывая узоры. Затем повторяет со вторым почти такой же процесс. Ещё один пузырёк, но на этот раз, открыв, вливает содержимое в горло окоченевшего тела. Оглядывается на своих спутников, будто бы проверяя их наличие или, напротив, то, насколько те далеко стоят. Берёт в руки стопку листков. Пробегается глазами по первому и откладывает себе за спину. Со вторым и третьим возится чуть дольше, то и дело переводя взгляд на мертвеца и только на четвёртом останавливается, прочищает горло и начинает читать.              Слова выходят невнятно, нараспев, как колыбельная, которую не нужно слушать — только слышать. Хрипло, шершаво, так что становится непонятно, то ли нравится и хочется, чтобы продолжал, то ли, напротив, заткнуть уши и сделать всё возможное, чтобы замолчал.              Свет вокруг него становится другим. Не похожим ни на лунный, ни на свечение пламени. Разгорается всё ярче, и только в конце понимаю, что он идёт не от сидящего и распевающего мантры мужчины, а сочится сквозь кожу мертвеца. Растекается, делая все тела сияюще бледно-зелёным, а потом начинает тускнеть. Сначала с кончиков пальцев. Затем рук. Сужается, уползая вверх, до самого горла, пока и вовсе не исчезает, растворяясь, будто бы и не было ничего.              Становится не по себе от того, что смотрю на этот процесс. Взгляд сам собой опускается вниз, на мои сжатые пальцы, а затем — на лицо сидящего Каэля, который почему-то смотрит на всё происходящее абсолютно равнодушно. Перевожу глаза на Лайса — и тоже ничего. Просто смотрят оба, не испытывая ни капли той тревоги и омерзения, что разрастается в моей груди.              Почему так? То ли им уже доводилось наблюдать, как работают некроманты, высасывая остаточную энергию из уже неживого тела, чтобы напитать ею что-то другое, то ли не видят того, что вижу я, или не знают, что именно сейчас происходит.              Мужчина встаёт, отряхивается и лишь затем кивает своим спутникам. Те морщатся, переминаются с ноги на ногу, а потом один из них кидает хриплое:              — Давай сам.              Некромант хмыкает, бросает что-то про деньги, наклоняется и, вытащив амулет из горла одним рывком — прямо как ярмарочный трюкач ленту из рукава, — кидает одному из мужчин. Тот ловит, дёргаясь так, будто ему бросили гремучую змею. Шипит проклятия под нос. Прячет медальон в небольшой мешочек, висящий у него на поясе, а другой, побольше, отстёгивает и неохотно протягивает в перёд.              А до меня наконец-то доходит, чем обусловлен столь странный выбор. Просить восстановить защитные руны того, кто привык работать с мертвечиной, — это почти то же самое, что просить швею зашить рану. Теоретически возможно, но только в случае, если у них изначально не было личного мага и пришлось искать в этой глуши хоть кого-то, обладающего силой.              Некромант взвешивает на руках содержимое и, видимо удовлетворённый своей наградой за хоть и странное, но не такое уж и сложное задание, уходит один, не дожидаясь своих спутников. Те же пару минут смотрят ему вслед и, убедившись, что отошёл достаточно далеко, сплёвывают на землю почти одновременно.              Как только поляна пустеет, Лайс поднимается с колен. Щурится, убеждаясь, что мужчины успели отдалиться на достаточно приличное расстояние, и, решив, что можно за ними следовать, не опасаясь быть обнаруженными, машет, разрешая и нам теперь встать.              — Полагаю, нам за этими двумя, — приглашающе ведёт рукой в сторону почти растворившихся в ночи силуэтов, и я замечаю, как в его взгляде появляется азарт.       

***

      Тёмные стволы деревьев проносятся мимо, ветки то и дело норовят попасть в лицо, и чем дальше идём, тем сильнее сгущается лес. Временами петляем, и в такие минуты кажется, что упустили. Бросаю взгляд на Лайсандра, на его горящие в ночи ярко-малиновые глаза, и понимаю, что он тех двоих не выпускает из виду. Ощущает их каким-то шестым чувством и движется чуть ли не ступая на оставленные ими следы.              Теряюсь во времени, даже не зная, который час. Может, идём так всего полчаса, может — пару, или почти всю ночь. Стараюсь концентрироваться на себе, читать как мантру, что в этот раз точно не буду обузой, и почти влетаю в чересчур резко остановившегося Каэля. Отступаю на шаг в сторону и лишь затем решаю посмотреть, в чём же дело.              Где-то среди ночной мглы виднеются три огонька, и лишь присмотревшись понимаю, что это разожжённые посреди небольшого пролеска костры.              — Сколько там заказчик говорил, будет бандитов? — саркастично уточняет Лайс, обводя взглядом многочисленные людские силуэты.              — Куда меньше, чем здесь, — цедят с заметным раздражением ему в ответ. — И не вырубить никого по-тихому — сразу же все всполошатся, — вздыхает так тяжко, что я почти стопроцентно могу перевести это на обычное человеческое: «плакали мои денюжки».              Лайсандр щурится, разглядывая бандитов, закусывает губу, слегка её пожёвывая, явно перебирая в голове различные варианты, а затем задумчиво тянет:              — Есть одна идея, но тебе она не понравится.              Почему-то после этих слов поворачивается в мою сторону, минуя наёмника, к которому до этого обращался. Кривит губы — прямо как привередливый покупатель при виде нечестного продавца, пытающегося втюхать подгнившую картошку. Того и гляди, с минуты на минуту фыркнет и скажет, что пойдёт к другому прилавку.              И всё же в итоге говорит совершенно другое. Не вяжущееся с очевидным скепсисом на лице.              — Ты сможешь повторить тот фокус, что тогда с охранницами? — в голосе ни насмешки, ни игривых ноток, которые бы дали мне понять, что это всего лишь шутка.              Киваю растерянно, всё ещё отказываясь верить в то, что он готов мне поручить что-то настолько важное, и решаю уточнить на всякий случай:              — Только я всех их не усыплю. Их слишком много и находятся чересчур далеко друг от друга.              — Всех и не надо, щеночек. Хватит только тех, — указывает пальцем в сторону самого дальнего костра, к которому как раз и направляются новоприбывшие мужчины. — С ними ты ведь сможешь справиться?              Хочется сказать честно, что не могу знать наверняка, ведь никогда раньше не пробовал усыплять такое количество, но кто-то из бандитов громко хохочет, привлекая моё внимание в их сторону. Пробегаюсь взглядом по всем потенциальным противникам и понимаю, что их чересчур много, чтобы понадеяться на то, что их смогут одолеть всего два человека. Чересчур много, чтобы позволить себе, как всегда, занимать место пассивного наблюдателя. Чересчур много, чтобы моя совесть позволила сейчас высказать свои сомнения.              — Думаю, да, — сжимаю пальцы в кулак, чтобы почувствовать так необходимую мне уверенность.              Я ведь действительно на это способен, главное — просто самого себя в этом убедить.              Тяжёлый взгляд Каэля ощупывает моё лицо, и я уже жду, что он воспротивится этому плану сказав сидеть в стороне и не вмешиваться, но он лишь переспрашивает:              — Ты на сто процентов уверен, что сможешь с ними всеми справиться?              — Да, — пытаюсь сказать это как можно увереннее, так, чтобы у него не возникло никаких сомнений во мне. Это мой шанс стать полезным, а не просто балластом. Показать, что я тоже чего-то стою.              Кивает, давая понять, что готов попробовать мне довериться, и с напряжением наблюдает, за тем как исчезаю в кустах. Стараюсь идти максимально тихо, контролируя куда ступает нога, но сердце бьётся так громко, что кажется, будто и без того уже давно рассекретил своё присутствие. Подбираюсь поближе к нужной мне группе людей и, сделав глубокий вдох, пытаюсь успокоиться и собраться с силами.              Взгляд так и норовит скользнуть к тем кустам, где ещё совсем недавно мы сидели, в надежде увидеть знакомый силуэт, но вряд ли они всё ещё там, а не заняли более удобные для нападения позиции. Поэтому, взяв себя в руки, всё же концентрируюсь на нужных мне людях. Всего семеро: пятеро, расположившихся вокруг костра, и те двое, что привели нас в лагерь бандитов и почему-то переминаются с ноги на ногу, так и не решившись сесть рядом с товарищами.              — Некромант получил оплату и сразу ушёл, — отчитывается тот, что чуть повыше из этой пары, и, если мне не изменяет память, именно он тогда и забрал медальон.              — Задавал вопросы? Спрашивал, что это за артефакт или про трупы? — уточняет один из мужчин, сидящий перед костром, почти ничем не отличимый от других: тот же тёмный плащ, хмурый вид и холодный, цепляющийся взгляд. Только заметный шрам, прочертивший ровную линию от уголка губ до виска, выделяет его из общей массы.              Решаю начать концентрироваться на нём, пока пытаюсь собрать энергию в своём теле. Что-то подсказывает мне, что не зря он находится в центре и задаёт вопросы и что, даже если не получится усыпить всех одним разом, очень важно, чтобы первым был именно он.              — Ничего не спрашивал. Сказал, что ему нужны деньги, а не проблемы, — вроде бы всего лишь отвечает на поставленный вопрос, но мне чудится, что всё не так просто. Кажется, наоборот, куда сложнее, чем есть. Причём непонятно из-за чего: то ли из-за странной интонации, то ли из-за того, как на его слова реагируют.              — Умный, значит. Это хорошо.              Что-то в этом, со шрамом на лице, мне не нравится. Почему-то в нём есть что-то такое, из-за чего по телу пробегают мурашки. И кажется, что не у меня одного. Как только протягивает руку, говоривший с ним мужчина весь напрягается, начинает судорожно шарить в одежде и, найдя амулет, чересчур резко кладёт в протянутую ладонь.       — Валар, девчонку — живо, — машет рукой, и почти сразу же на этот жест отзывается сидящий чуть поодаль молодой парень. Откидывает голову, высматривая кого-то в стороне, а затем подносит к губам два пальца и звонко свистит.              Уже через секунду к костру подходит рослый мужчина, ведущий под локоть потрёпанную, заплаканную девушку. Дёргает рывком, когда та спотыкается, на что пленница лишь сдавленно всхлипывает. Трясётся вся, и глаза то и дело бегают от лица к лицу. От того со шрамом — к другому, угрюмо рассматривающему её перепачканное пылью платье. От довольного оскала одного из сидящих — к напряжённому взгляду того, кто только что отдал амулет. От ухмыляющегося паренька — до притащившего её громилы. По кругу, на каждого смотрит, словно рассчитывая увидеть хоть в ком-то сострадание или, напротив, гадая, кто первый из них станет её погибелью.              Пытаюсь концентрировать свои силы, но тяжело не задумываться о том, что ждёт эту бедняжку, если я всё же не успею. Поторапливаю себя, но чем больше в груди разрастается чувство тревоги, тем сильнее энергия расползается в стороны, не желая собраться. И будто специально то тело, которое я выбрал основным, чтобы через него усыпить всю группу, сопротивляется, не давая мне зацепиться за него.              Напрягаюсь ещё сильнее, пытаясь пробить этот невидимый барьер. Голова начинает болеть от напряжения, в ушах нарастает шум, из-за чего голоса становятся чуть менее чёткими. Сжимаю руки с такой силой, что ногти болезненно впиваются в кожу, а этот со шрамом, кажется, и вовсе не замечает моих попыток его усыпить.              Кивает одному из своих людей на пленницу, и тот, рывком поднявшись, выхватывает кинжал из ножен. Проводит им по выцветшему льну, прочерчивая длинную полосу от горловины до самого низа. Раздаётся сухой треск разрывающихся нитей. Ткань расходится в стороны, открывая всем присутствующим небольшую упругую грудь. Девушка пытается сжаться и прикрыть наготу, но её вновь дёргают, заставляя стоять ровно.              Ещё один всхлип — а дальше покорность и смирение со своей участью. Лишь глаза жмурит, чтобы не так страшно и невыносимо было. Лишь набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы надышаться перед концом. Лишь сильнее сжимает ткань на юбке, чтобы было за что заземлиться, когда случится неизбежное.              Тот, что со шрамом, поднимается, опираясь на одно колено, а затем неспешно приближается к девушке. Проводит пальцами по растрёпанным русым волосам, подцепляет выпавшую прядь, аккуратно заводя ей за ухо. Пару мгновений лишь рассматривает намокшие от слёз ресницы, закушенную чуть ли не до крови губу, подрагивающий подбородок и обнажённую, вздымающуюся от частого дыхания грудь. А затем поднимает медальон, расстёгивает застежку и бережно, будто перед ним стоит не полуобнажённая, измученная и трясущаяся пленница, а дама благородных кровей, заводит руки за шею, застёгивая цепочку на ней.              Девушка вздрагивает и судорожно втягивает воздух. Глаза распахиваются, мутнеют и почти сразу закатываются вверх, как в эпилептическом припадке. Её начинает трясти, уже не от слёз. Пальцы выворачивает, делая их похожими на сухие, искорёженные ветви деревьев. Лицо перекашивает болезненным спазмом, миловидные черты искажаются, застывая в сардонической маске. Из-под стиснутых зубов просачивается слюна, вздуваясь мелкими пузырями. Пару секунд агонии — а после бьющееся в припадке тело наконец замирает в неестественной дуге, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.              Медальон на груди постепенно разгорается, становясь насыщенно-красного цвета. Тонкие энергетические нити медленно тянутся к камню, чересчур сильно напоминая хорошо мне знакомый процесс.              Вот только в моём случае всё было добровольно, а не по принуждению.              В моём случае энергия отправлялась к миру, а тут же непонятно, где находится конечная точка.              В моём случае тянуло лишь часть, с которой я мог расстаться без потерь, а тут же бледная кожа медленно начинает темнеть, напоминая такие же пятна, как на пальцах Каэля.              С каждой секундой некротическая серость расползается всё сильнее, захватывая всё больше и больше живой плоти. И я прекрасно понимаю, что случится в тот момент, когда медальон втянет в себя последнюю, тускло мерцающую, отблескивающую серебром нить. Поглотит её… сожрёт, оставив в этом бренном мире лишь пустую оболочку.              Сам не понимаю, откуда во мне берутся новые силы. Как получается пересилить себя и наконец сделать то, что до этого момента почти никуда не двигалось. Как удаётся одновременно заставить рухнуть всех, кроме застывшей девушки, что явно и так уже давно без сознания и продолжает стоять на ногах под действием чего-то совсем иного.              Выбегаю из кустов, даже не задумываясь ни на секунду, стоит ли это делать, ведь в ней осталось чересчур мало жизни, чтобы тратить время на размышления и сомнения. Хватаюсь за цепочку, желая снять её с шеи, вот только та не поддаётся. Опускаю глаза на горящий камень — и по позвоночнику пробегает нервный импульс. Металлический цилиндр виднеется лишь на треть: большая его часть вросла в посеревшую, ставшую почти такого же цвета, как основание медальона, кожу, и теперь тяжело точно понять, где живая плоть, а где то, что её убивает.              Цепляюсь пальцами за небольшой выступ, всё ещё торчащий из груди, но чем сильнее стараюсь отодрать эту вещь, тем яснее понимаю, что это бесполезно. Руки дрожат от волнения и осознания того, что я не знаю, как ей помочь. Есть только два варианта: смириться и наблюдать, как она умирает, или сделать что-то радикально противоположное. То, что не имеет никакой логики, но других вариантов я попросту не вижу.              Накрываю медальон обеими руками, начиная вливать в него уже свою энергию, надеясь, что так смогу его насытить и сохранить девушке крохи того живого, что в ней всё ещё теплится.              — Что ты делаешь? — слышу напряжённый голос Лайса за спиной.              — Пытаюсь её спасти, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как камень под ладонями начинает нагреваться и мелко вибрировать. — Если эта штука хочет жрать энергию, то пусть тянет её из того, у кого её достаточно.              — Ты придурок, что ли?! Хочешь умереть за бабу, которую впервые видишь? — рычит, в один момент оказываясь вплотную ко мне и хватая за запястья, пытаясь оттащить от девушки.              — Я не умру, а она может! — объясняю, ни на миг не прекращая вливать в камень свои силы. И чем дольше это делаю, тем сильнее дрожит медальон под моей ладонью. Дрожит и, кажется, потихоньку высвобождается из чужого, уже не нужного для передачи энергии тела. Значит, я прав, и из двух источников он выбрал тот, что куда сильнее и способен насытить прожорливый камешек.              — Какой же ты кретин! — орёт, дёргая меня ещё сильнее, но это бесполезно, ведь оба знаем, что ему на это попросту не хватит сил. Оба это знаем — как и то, кому это вообще не составит труда. — Каэль! Оттащи его!              Слышу, как за спиной уже приближаются другие быстрые шаги. Понимаю, что им двоим абсолютно плевать на девушку, и слушать мои заверения о том, что для меня это не опасно, никто не станет. Не знаю, как быть, и решаюсь на последнее, что могу: дать медальону за раз столько, чтобы ему хватило. Одним мощным выбросом вливаю в него всё, что успел скопить, и… чувствую, как перестаёт вибрировать, наконец-то отцепляясь от тут же начавшего оседать тела.              Девушка почти падает на землю, но её успевает подхватить подошедший наёмник. Хмурится, оглядывая сначала её — всё ещё находящуюся без сознания, но всё же дышащую, — а затем и мои руки, которые всё ещё продолжают сжимать медальон.              — Снимешь с неё цепочку?              Киваю — и, только потянувшись в попытке сделать это, понимаю, что Лайс так и не разжал мои запястья. Вцепился в них так, будто прилип, и лишь после приподнятой брови Каэля отдёргивает ладони. Сам хватает цепочку и, стянув с девушки, недовольно смотрит вслед, когда наёмник с пленницей на руках разворачивается и уходит в сторону второй. Затем вновь переводит взгляд на меня — с такой злостью в багровых глазах, что хочется сжаться и просить прощения, даже с учётом того, что я не чувствую ни капли вины.              — Но мы ведь в итоге её спасли, — оправдываюсь, хоть чётко понимаю, что для него это вообще ничего не значит.              Отвожу глаза в сторону, желая избежать прожигающего взгляда, и обращаю внимание на разбросанные повсюду тела. А я ведь даже не заметил, как они со всеми разобрались. И когда только успели?              — Кстати, а как вы так быстро со всеми справились? — решаю перевести тему.              — Нам осталось только трое. Почти всех твоя магия уложила, — выкрикивает Каэль, пытающийся привести в чувство хоть одну из пленниц, ради которых, собственно, всё это изначально и было затеяно. — И я очень надеюсь, что ты умеешь ещё и пробуждать, а не только усыплять. Не хочу всю обратную дорогу тащить их на себе.              Уже хочу к нему подойти, чтобы, если не магией, то хотя бы обычными знаниями, почерпнутыми мной из лекарских книг, привести женщин в чувство. Вот только меня хватают за рукав, не давая сделать и шагу.              — Зря ты считаешь себя таким неуязвимым, щеночек, — цедит, впиваясь в меня взглядом и ничуть не смягчаясь. Того и гляди — покусает. — Знал я кое-кого, кто тоже так думал, и, как видишь, теперь говорю о нём в прошедшем времени.              Сжимаю чуть сильнее медальон в ладони и даже не понимаю, как должен реагировать сейчас на его слова.              — Ну, в таком случае я бы наконец-то перестал путаться у тебя под ногами, — решаю отшутиться, но и сам чувствую, что выходит глупо и совершенно не к месту.              Лайс на это лишь закатывает глаза и протягивает требовательно ладонь, шипя раздражённо:              — Дай сюда эту гадость, идиотина.              Отчего-то внутри возникает неприятное колющее чувство при одной только мысли отдать медальон. Кажется неправильным расставаться с тем, в чём есть частичка меня. Кожа зудит от желания оставить всё так, как есть сейчас, но я подавляю его, не желая нарываться на конфликт. Разжимаю пальцы и успеваю увидеть лишь яркий алый блик в своей ладони, а после меня отшвыривает сильной волной в сторону.              — Какого… Вы в порядке? — слышу встревоженный голос Каэля, пробивающийся через писк в ушах.              Приподнимаюсь на локтях и несколько раз с силой жмурюсь, пытаясь осмыслить, что произошло. Подношу руку к глазам и лишь по раскуроченному основанию медальона, в котором теперь нет поглощающего энергию камня, понимаю, что именно случилось.              — Вроде бы да, — проговариваю неуверенно, радуясь тому, что это был лишь выброс моей собственной силы, которую камень, по всей видимости, не смог поглотить и направить туда, куда собирался.              Жалко, конечно, что я не сумел сберечь этот артефакт, ведь, возможно, в моём храме его могли бы изучить и узнать, для чего же он был сделан и каков был конечный путь вытянутой энергии. Однако это всё же небольшая цена за спасённую жизнь. Лучше так, чем потом видеть во снах обезображенное и лишённое всех красок лицо девушки.              — Лайс, а ты как? — спрашивает Каэль, но, не получив ответа, повторяет: — Лайс, всё нормально?              Перевожу взгляд на сидящего в паре метров от меня демонёнка, держащегося ладонью за правый висок. Лишь на третий оклик вздрагивает, рвано кивает и через секунду чуть заторможенно добавляет:              — Да, всё… всё в порядке.              — Сильно головой приложился? Дай гляну, — Каэль протягивает к Лайсу руку, но тот тут же резко подрывается с земли и шипит, как кошка, которую окатили водой:              — Я же сказал, что в порядке! Что ты ко мне прицепился! Иди лучше тем бабам помоги, — кивает в сторону оставленных и всё ещё не пришедших в себя женщин.              И лишь дождавшись, когда Каэль пожмёт плечами и всё же вернётся к спасённым пленницам, переводит взгляд на меня.              — Прости… — решаю начать первым, прежде чем на меня посыплется шквал обвинений, но перебивает на первом же слове:              — Просто заткнись, ладно?              Покорно подчиняюсь, хоть и чувствую тревогу от того, что его взгляд какой-то странный. Не злой, как ещё пару минут назад, а, кажется… напуганный, что ли…