ESCAPE

Глаза Джинни метались от Хёна к горе блистеров и обратно. Он облизнул пересохшие губы. — Это не то… — Не то, что я думаю? — перебил. — Поясни тогда, что это, — Хён зажал блистер с таблетками между пальцев и приподнял, показывая. У Джинни застыл ком в горле, в носу защипало, и вдруг его охватила необъяснимая ярость. — Какого хрена ты вообще в моих вещах шаришься?! — Джинни подскочил к Хёну, со злостью выхватывая таблетки из руки. — Тебя это не касается! — Ты живешь в моем доме, со мной под одной крышей, и меня это касается в первую очередь, — твердо произнес Хён сквозь зубы, трясясь от злости. — Ну и пошел ты тогда к черту! Ты и твой дом! Сам разберусь как-нибудь! — Джинни подлетел к комоду, взял с пола рюкзак, упал на колени и принялся сгребать таблетки, запихивая их в рюкзак. Хён остолбенел, не веря своим ушам и глазам. — Ты себя вообще слышишь? Во что ты превращаешься? — Хён схватил рюкзак, вырывая из рук, и отшвырнул в сторону. — Что, такой я тебе уже не нравлюсь?! Противно трахаться с наркоманом? — ядовито выплюнул. — Пожалуйста, не надо… Зачем это тебе? Что потом? Скоро таблетки кончатся, и что дальше? По сколько штук ты их принимаешь? — Я сам разберусь! — Да нихуя ты ни с чем не разберешься! — отвесил звонкую пощечину, от которой Джинни пошатнулся и схватился за щеку. — Вот это, — он указал взглядом на таблетки, — вот это твой способ разобраться?! — Хён уже кипел от злости. — Да не могу я по-другому! Я не вывожу! — А ты пробовал по-другому? — ядовито усмехнулся, скривив губы. — Кто ты… — Джинни пошатнулся. — Кто ты такой, чтобы меня судить? Да, наверное, я не пробовал по-другому, — он вспыхнул. — Да, я не пробовал по-другому, когда мать бросил отец до моего рождения и она срывала всю свою злость на мне за несложившуюся жизнь. Да, я не пробовал по-другому, когда она меня ежедневно избивала, напившись. Да, я не пробовал по-другому, когда мать окончательно спилась, ее выгнали с очередной работы, и она с одиннадцати лет продавала меня как вещь мужикам, которые часами насиловали меня. А с четырнадцати я оказался в приюте, где надо мной издевались. Ах да, еще я не пробовал по-другому, когда, блять, оказался здесь, в блядском зомби-ленде, а перед этим меня изнасиловало три мужика! Действительно, я всё в этой жизни сделал не так, спасибо, блять, что напомнил! — Джинни резко поклонился, шатаясь, и с шумом сбежал по лестнице вниз, громко хлопая дверью. Хён вздрогнул от громкого хлопка и осел на пол, плотно сжав губы. Он снова проебался. Снова слишком поздно заметил. Он должен был заметить раньше. Хён, стоя на коленях, принялся собирать раскиданные блистеры, осматривал каждый угол, каждую полку, даже гребаные книги пришлось перебрать. Джинни бежал куда глаза глядят, крепко сжимая нож. Ком в горле всё разрастался, грозя удушением. Слёзы застилали глаза, ватные ноги едва удерживали собственный вес, ярость мутила рассудок. Он бежал, запинаясь о мелкие ветки и кочки, несколько раз чуть не упал. Совсем рядом тащился мертвец, Джинни, крепче сжав нож, подлетел к нему, повалил с разбегу и всадил нож в голову по самую рукоять, следом нанес второй удар, и третий, и четвёртый — он не остановился, пока не превратил голову чудовища в мерзкое месиво. Тело трясло от злости и адреналина, он обтёр нож о штанину, поднялся на ноги и пошёл дальше, сжигая всё взглядом на своём пути. Мертвецы, что ему попадались, были безжалостно изрублены в фарш. Джинни дошёл до реки и брёл вдоль берега, пока ноги не отказались нести его, а силы не начали покидать тело. Он пробрался через спутанные ветки и кусты к воде и сел на берегу на влажную землю. Тело мелко трясло, а за грудиной липкой жижей разливалась боль, не давая дышать. Хён выгреб всё. По крайней мере, он надеялся, что это всё. Таблетки были рассованы по всем углам. Он сгрёб всё в пакет и отправил в бочку, в которой обычно сжигает мусор. Хён обошёл двор, заглянув в каждый угол, но Джинни нигде не было. И тут он заметил едва приоткрытые ворота, и все внутренности скрутило от животного страха. Он залетел в дом, хватая мачете и связку ключей, закрыл замок и пулей выскочил наружу. Он бежал, оглядываясь по сторонам, вертясь на месте и ища взглядом то, за что можно было зацепиться. Хён пробежал сначала в одну сторону от дома, потом развернулся и побежал в другую и встал как вкопанный перед истерзанным мертвецом. Он крепче сжал оружие и двинулся дальше. По пути ему попадались изрубленные в кашу зомби. Сердце бешено стучало в ушах, а глаза внимательно оглядывали всё вокруг, пока не наткнулись на переломанные ветки. Хён, осторожно раздвигая заросли, пробрался сквозь кусты и взглядом наткнулся на сгорбленную спину. Хён прикрыл глаза и облегчённо выдохнул. Он подбежал к Джинни, падая рядом на колени. Тот сидел, сгорбившись, и ковырял сырую землю ножом. Его рука постоянно мелко дрожала. — Ты цел? — Хён забрал нож из руки и обеспокоенно осматривал тело Джинни, перепачканное чёрной кровью. — Джинни, ты ранен? — Нет, не ранен. — Прости, я не должен был это говорить, — Хён закусил губу, сел позади Джинни и обвил его рукой поперёк груди, прижимая к себе. Джинни, как тряпичная кукла, повалился назад — сил сопротивляться не было. Было холодно и ужасно трещала голова. Он прикрыл глаза, расслабляясь в объятиях. — Пожалуйста, брось это дерьмо, — он крепче обнял, утыкаясь носом в висок, — Пока не поздно, брось. Я не могу контролировать каждый твой шаг и не хочу. Пожалуйста, — он чувствовал, как Джинни в его объятиях дрожит, — Прости, что я слишком поздно всё заметил. Я не знал, насколько тебе плохо, прости. — Перестань, — едва слышно произнес, — Перестань извиняться, ты тут не при чем, — Джинни шмыгнул носом, — Ты прости меня. За всё. — Пойдем домой, ты весь дрожишь. Ты замёрз? — Нет, — Джинни мотнул головой, — Меня начинает ломать. Мне надо закинуться. — Джинни, нет, я собрал всё, и мы вместе это сожжём, — Хён гладил чужое плечо. — Тебе надо слезть с этого дерьма. — Я не смогу. — Сможешь. Дай себе шанс, пожалуйста, — Хён встал и утянул за собой Джинни, помогая ему встать. — Пойдем, тебе надо умыться и лечь, — он заправил за ухо выбившуюся из хвоста прядь волос и погладил перепачканную щёку. Хён поднял оружие с земли, нож сунул за ремень джинсов, мачете взял в правую руку, левой придерживая привалившегося к нему Джинни. Они медленно побрели домой в полной тишине. Джинни, пошатываясь, стоял перед бочкой, смотря, как Хён разводит огонь. — Хён, пожалуйста… Хотя бы одну… — он поднял молящий взгляд. — Нет. Быстрее покончим с этим — быстрее слезешь, — он полил всё бензином, черкнул спичкой и отправил её в бочку. Джинни смотрел за тем, как в слоумо вспыхивает пламя, унося его единственную радость. Парни молча смотрели на огонь, пока все не прогорело дотла. — Пойдем, помогу тебе умыться, — Хён взял парня за руку и потянул к ящикам, усаживая. — Посиди тут, я принесу чистую одежду. Хён вернулся с чистой одеждой, полотенцем, куском мыла и мочалкой. Зачерпнул ведро слегка прохладной воды и поставил рядом. Стянул одежду с вялого тела. Он осторожно смывал грязь и кровь, Джинни сидел поникший, с абсолютно пустым взглядом, бледный, с залегшими синяками под глазами, абсолютно не сопротивляющийся. Хён накрыл его плечи большим полотенцем, собирая влагу, вытирая. Натянул на него спортивные штаны с футболкой и, подхватив на руки, понес в дом. Джинни колотило в чужих объятиях, всё тело било мелкой дрожью, и даже два одеяла и Хён рядом не могли согреть его. Голова раскалывалась всё сильнее, грозясь просто взорваться. Он уткнулся лицом в подушку и загнанно дышал, обхватив себя руками. Хён привстал, беря стакан с водой с тумбы и помогая парню сесть. — Тебе надо много пить, ты сильно потеешь, — он приставил стакан к дрожащим губам, помогая. — М-мне плохо… — у него зуб на зуб не попадал. — Я знаю, — вернул стакан на место и помог лечь обратно. — Ты сможешь, слышишь? Я рядом, я никуда не денусь. Ты пережил столько дерьма, и с этим ты точно справишься. Если первая ночь для Хёна была тревожной и бессонной, то вторая была просто ужасной. Джинни почти не переставая стонал от боли, корчился в кровати, говорил, что ему словно все кости выламывают и сдирают кожу. Хён дал ему обезболивающее, и Джинни стало совсем немного лучше. На третий день стало еще хуже, Джинни умолял убить его или сделать хоть что-нибудь. Вечером, когда Хён вышел всего на десять минут, то, вернувшись, застал Джинни на полу, потрошащим аптечку трясущимися руками. — Джинни, тут ничего нет, я могу дать просто обычное обезболивающее, — Хён освободил чужие руки от лекарств. — Пожалуйста… Я не могу… Я сейчас сдохну, — он практически плакал. — У меня все болит, у меня так болит живот… Пожалуйста… Хён принес стакан воды, нашел обезболивающее среди бардака, что развел Джинни, и дал ему пару таблеток, помогая запить. Он сходил за пледом, замотал в него Джинни, как гусеницу, и усадил на диван. — Я приготовлю тебе поесть, подожди немного. Хён, едва стоя на ногах от усталости и недосыпа, сварил жидкую рисовую кашу и заварил чай с мёдом. — Я не хочу есть, мне больно, — Джинни тихо хныкал и отрицательно вертел головой. — Тебе нужно есть, ты скоро испаришься. Организму нужны силы, давай, — Хён выжидающе держал ложку с кашей перед лицом парня. — Хотя бы несколько ложек. Всю ночь Джинни стонал, всхлипывал и плакал от боли. Он впивался короткими ногтями в собственные предплечья, раздирая, скулил от боли, закусив угол подушки. Чужие руки то и дело поили водой, стирали пот с лица, гладили, обнимали, пытаясь успокоить. Хён был уверен, что это одна из худших ночей в его жизни. У него внутри всё болезненно переворачивалось от чужих стонов, всхлипов, тихого плача. К вечеру четвертого дня Джинни как будто бы стало немного лучше — он реже всхлипывал и почти не плакал, и даже провалился в сон на пару часов. Хён всё это время не отходил от парня — поил, кормил, умывал, водил в туалет. Хёну этой ночью наконец-то удалось немного поспать, то и дело просыпаясь от каждого всхлипа. Джинни стал больше походить на мумию, чем на человека — кожа обтянула череп, под мутными глазами залегли черные синяки, живот стал ужасающе впалым. На пятый день удалось накормить Джинни тушеным картофелем с мясом — ел он неважно, но это лучше, чем пустой рис. У Джинни все еще болела каждая клеточка тела, казалось, что даже кончики волос болят, но хотя бы не было ощущения, что его прокручивают через мясорубку. Он спал урывками, всего по паре часов, и Хён в это время присоединялся к нему, крепко обнимая и прижимая к себе. Спустя неделю Хён согрел целую ванную воды — и на это ушло немало сил и времени. Он помог залезть Джинни в воду, и тот облегчённо откинул голову на бортик ванной, закрывая глаза. Горячая вода согревала и расслабляла деревянные ноющие мышцы, ну или то, что от них осталось. Ему всё ещё было плохо — его мутило, кружилась голова, он толком не спал, всё тело ныло. Но это уже было лучше, хотя бы без этой разрывающей и раздирающей боли. Хён осторожно тёр тело Джинни губкой, медленно расчёсывал спутанные длинные волосы. Помыл ему голову, обтёр расслабившееся тело полотенцем и одел в чистую одежду. Помог дойти до своей комнаты и уложил в свежую постель. Джинни тут же отключился, провалившись в глубокий сон. На десятый день в голове Джинни была лишь пустота. Он всё время лежал, свернувшись креветкой под одеялом, иногда ел, когда Хён запихивал в него еду, и спал урывками. Целыми днями невыносимо болела голова, таблетки не помогали. Мозг не работал вообще. Даже такие простые действия, как почистить зубы, вводили его в ступор, и он несколько минут мог пялиться на зубную щетку, не соображая, что ему нужно делать, пока не появлялся Хён и не помогал ему. Джинни почувствовал, как матрас за его спиной промялся, и к спине прижалось горячее тело, обвивая рукой. — Спасибо… — хрипло, едва слышно. — Ты смог, — Хён невесомо поцеловал в затылок. — Я же говорил, что ты сможешь. — Только благодаря тебе. Хён крепче обнял Джинни, утыкаясь носом в шею и засыпая, — сказать, что он был вымотан, то это ничего не сказать. Он устал, он заебался. И это была одна из худших вещей в его жизни — видеть, как человек, который тебе небезразличен, корчится от боли и просит себя убить. Спустя две недели Джинни начал понемногу оживать — он выполз во двор и грелся на солнце, лежа на расстеленном на траве покрывале. Голова все так же была мутной, и мучили боли, хоть и не такие сильные. Тело почти не болело, лишь иногда ныло, но все еще оставалось вялым и непослушным — с трудом удавалось даже завязать шнурки. Хён все время крутился рядом, приглядывая, помогая. Джинни был ему очень благодарен и бесконечно ненавидел себя. Теперь объятья Хёна ощущались болезненными, он не достоит этого, не достоин хорошего отношения. Рядом снова возник Хён, держа стакан с какой-то жидкостью и кепку. — На надень, а то голову напечет, — он протянул кепку и сел рядом, — Я сделал тебе морс, — протянул Джинни стакан. — Спасибо, — Джинни сел, подбирая ноги, и натянул кепку на голову, — Я не заслуживаю тебя, — озвучил вертевшиеся в своей голове мысли и принял стакан из чужих рук. — Не говори глупости. Во мне мало хорошего, — Хён уставился на носки своих потрёпанных кроссовок, — Намного меньше, чем в тебе, — он горько ухмыльнулся. — Плохой человек не будет возиться с наркоманом так как ты, — Джинни отхлебнул напиток. — Ты просто запутался и у тебя не было выбора, — он взглянул на Джинни, легко улыбаясь, — Главное, не делай так больше никогда. Тебе это не нужно. — Почему ты считаешь себя плохим? — Джинни внимательно всматривался в чужое осунувшееся лицо. — Я убивал. Людей. Много людей, — он вздохнул, отводя взгляд. — Это были плохие люди, — заключил Джинни. — Далеко не все из них были плохими. — Зачем тогда? — Помнишь, я тебе рассказывал про Пожирателей? — Хён поймал взгляд парня и тот кивнул, — Я был среди них. Джинни замер, вытаращив глаза, не зная, что сказать. — Ты… Ты ел… — он боялся произнести это вслух. — Нет, я был против этого, но меня мало кто поддерживал. — Я ничего не понимаю… — голова не варила совсем. — Поговорим об этом, когда ты окончательно придешь в себя, — Хён погладил Джинни по бедру, встал и скрылся за углом дома. Джинни ошарашенно проводил взглядом чужую спину. Хён. Его Хён был в банде каннибалов? Но ведь он такой хороший, внимательный и заботливый. Как это вообще возможно?