Сквозь тени и свет

Сознание вернулось рывком. Не мягким пробуждением, а обрывистым падением в ледяной мрак. Будто изнутри кто-то сорвал заслон, и в тело вонзился воздух — сырой, тяжёлый, металлический. Резкий вдох… и будто ржавый нож прошёлся по рёбрам изнутри. Лёгкие заскрежетали болью, горло тут же взорвалось кашлем, и вкус крови обжёг язык. Где он? Попытка открыть глаза далась с трудом — веки были свинцовыми, склеившимися от чего-то вязкого. Один глаз раскрылся шире другого, подбитый, опухший. Темнота — вязкая, зловонная, будто затхлая плоть. Она не отступала, не пугала, но давила — изнутри, из стен, из самой реальности. Он попытался пошевелиться — и только тогда понял: тело не слушается. Запястья дёрнулись — и тут же натянулись. Металл звякнул, обжёг кожу. Цепи. Он в кандалах. Грубые, тяжёлые, закованные в стену. Его руки были вытянуты вверх, к камню, к холоду. Плечи ныли, словно вырванные из суставов. Ноги оставались свободными, но в них не было сил. Даже просто согнуться не получилось бы — мышцы сгорели от боли. Запах… Сырость. Плесень. Кровь. Камень под спиной ледяной, как свежевырытая могила. Его бросили сюда как сломанное мясо, как ненужное тело, забытое оружие. Как давно? Сколько он в этом месте? Минуты? Часы? Или уже дни? Никакого света. Никаких ориентиров. Только капли воды, вонзающиеся в тишину, как счётчик последней надежды. Он снова вдохнул — и тут же закашлялся. На этот раз сильнее. Кашель сорвал голос, прорвался болью, и изо рта вырвался… лепесток. Что-то мягкое, влажное, хрупкое. Он почувствовал, как оно скользнуло по губам, прилипло к подбородку, и опустилось вниз. Камелии. Ханахаки. — Прекрасно… — хрипло выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Просто замечательно. Голос предал его. Сорвался, как плохо настроенная струна. От него осталась лишь грубая тень, севшая, треснувшая, сломанная. Внутри груди заворочалось что-то тёплое. Нет, не тепло — огонь. Жжение. Не от физической боли. От страха. Хината. Мысленно он вернулся назад. К тому, как они шли сквозь пески. К её тихим шагам рядом. К тому, как она смотрела на него — не как на легенду, не как на тень, а… иначе. Тёплее. Сильнее. И теперь… он не знал. Жива ли она? С ней ли Сакура? Они здесь? Или тоже схвачены? Или уже… Грудь сжалась, как от удара кунаем. — Пожалуйста… — прошептал он, почти не слыша себя. — Только не ты. Он сжал кулаки — цепи тут же впились в запястья, рванули кожу. Мокро. Больно. Но он не почувствовал боли. Только — ярость. Он должен был защитить. Он должен был быть сильнее. А оказался здесь. Как выброшенная пустая оболочка. Он поднял голову. Силы хватило на один взгляд вверх. Тьма. И тишина. Абсолютная. Густая, как гниющая плоть. Ни шагов. Ни голосов. Ни ключей в замках. Только капли. И его дыхание. Хриплое. Ломкое. Живое. Он здесь один. И это было даже страшнее, чем пытка. Потому что когда ты один, в темноте… Тебе не нужно даже пытать. Ты начинаешь ломаться сам. Медленно, с усилием, он начал инвентаризацию боли. Не техникой — инстинктом. Проверить тело, как проверяют снаряжение перед боем, — что цело, что нет, что ещё держится, а что давно сломано. Бок — ноющая, тупая боль. Он вдохнул глубже, и боль вонзилась остро, хрустко, отдаваясь эхом в голове. Трещина. Возможно, сломано. Каждое дыхание — как крошечный взрыв под кожей. Плечо — чужое. Вывих. Он знал это ощущение: тугое, тупое, как будто часть тела вот-вот отвалится, если дернуться не так. Ссадины на шее и лице. Кровь засохла, стянула кожу. Но хуже всего было не это. Жжение в районе ключицы. Тепло, болезненное, постоянное. Подавитель чакры. Жесткий, магически активный. Как клеймо. Он не чувствовал потока. Всё было… пусто. Внутри — не было ничего. Будто отрезали. Будто вырезали из него всё, чем он был. Никакой циркуляции чакры, ни шарингана, ни дыхания техники. Просто пустота. Прямо в центре груди. Он замер. Опустился внутрь себя, как привык в опасных ситуациях. Ушёл вглубь сознания. В пульсацию крови. В такт сердца. И — как из-под воды, через толщу времени и боли — всплыла она. Хината. Образ её лица. Тот самый момент, когда она смотрела на него, склонив голову. Светлые глаза. Лёгкая, немного неловкая улыбка. Как будто она знала больше, чем хотела показать. Как будто… уже тогда чувствовала. Уже тогда — выбирала. Пальцы, коснувшиеся его руки. Лёгкие, тонкие, но уверенные. «Сенсей… вы в порядке?» — голос в голове прозвучал ясно, слишком ясно. Будто она стояла здесь, в этой темнице, рядом. Он стиснул зубы. Больно. От одного воспоминания. От того, как его сознание само предавало — подсовывало ему не голос врага, не инструкцию, не план спасения — а её. Сейчас она бы его не узнала. Не того Какаши, что шёл впереди, держал план, шутил в полголоса, оберегал, даже когда никто этого не замечал. Сейчас — он был мешком из мяса и железа, прижатым к каменной стене. Он — сломанный. Грязный. Молчащий. Он не хотел, чтобы она увидела его таким. Не потому что гордость. Потому что — тогда она бы знала. Что он ломается. Что внутри нет больше воина. А есть только человек. Он не хотел, чтобы она страдала, если поймёт это. Он не хотел, чтобы в её глазах промелькнуло жалость. Он мог вынести боль. Мог молчать под пытками. Мог не есть, не пить, не спать. Но её жалости — он не переживёт. Он закрыл глаза. А боль продолжала жить своей жизнью. Пульсировала в висках. Резала в горле. Лепестки царапали изнутри. Он чувствовал, как они двигаются. Как распускаются в груди. Один, другой. Влажные, мягкие, почти нежные… И всё же — смертоносные. Болезнь, питающаяся неразделённой любовью. Он думал, что справится. Он, чёртов Копирующий Ниндзя, переживший всех своих друзей, врагов, напарников. Он думал — сможет сдержать чувства. Что хватит воли. Он ошибался. С каждой минутой… Он всё сильнее хотел умереть. Чтобы прекратилась эта агония. Чтобы лепестки не резали лёгкие. Чтобы голос Хинаты не звенел в ушах, не колол под рёбра, не царапал сердце. Он хотел тишины. Не такой, как в камере. А той, последней. И всё же… Он дышал. Хрипло, рвано, сквозь боль. Но — дышал. Почему? — спросил он у себя. — Зачем? Ответа не было. Но сердце ещё билось. А это значило только одно: Он ещё не сдался. Какаши опустил голову на грудь. Если она жива — она найдёт его. Он знал. В это надо было верить. Если мертва — тогда он уже умер внутри. Тело дёрнулось от новой волны кашля. Он прикусил губу, чтобы не закричать. Кровь потекла по подбородку. В тёмной тишине, на холодном камне, в цепях — он остался один. Но был ещё один факт. Один, чёртов, упрямый факт. Он всё ещё дышал. И, значит, ещё не время умирать. Он снова опустил голову, позволяя затекшим мышцам немного расслабиться, насколько это вообще было возможно в этом каменном саркофаге. Никаких звуков. Никаких шагов. Никаких признаков, что кто-то наблюдает за ним. Но он чувствовал — за ним следят. Интуиция, выточенная десятилетиями в АНБУ, гудела под кожей. Где-то за этой тишиной, за этой фальшивой пустотой что-то было. Как будто камера дышала — не метафорически, а буквально. Тёмные стены будто шептали, выдыхали… ждали. Что-то собиралось начаться. Он напрягся. Медленно повернул голову влево, потом вправо — насколько позволяли цепи. Стены ничего не выдавали. Голые, древние, в трещинах. Плесень, влага, капли крови. Но никаких дверей. Ни окон. Ни света. Но затем… Что-то щёлкнуло. Мелко. Почти неслышно. Слева, на границе тени, промелькнул блеск. Будто там открылась щель. Тишина дрогнула, воздух потяжелел. Какаши задышал чаще. Не от страха — от готовности. Всё его существо напряглось, как сжатая пружина. Он всё ещё был шиноби. Даже здесь. Даже полуживой. Но шагов не последовало. Ни голосов. Ни грубых команд. Ни тычков. Вместо этого… что-то зашевелилось в голове. Сначала — почти неощутимо. Лёгкая вибрация в затылке, как головная боль, которой не было секунду назад. Потом — вспышка. Как удар молнии в череп. Как если бы кто-то вбил клинок прямо в его сознание. Он вздрогнул, дёрнулся, но цепи не дали ему согнуться. Из горла вырвался хрип, и одновременно в сознании раздался голос. Тихий. Женский. Близкий. Слишком… знакомый. «Ты… даже не пытался бороться, да?» Он замер. Кровь застыла в жилах. Нет. Нет, нет… только не этот голос… «Ты же знал, что это случится. Что никто не придёт. Что ты останешься один. Как всегда.» Он стиснул зубы до хруста. — Убирайся, — прохрипел он, с трудом. — Вон из моей головы. Но голос лишь рассмеялся. «Ты бы хотел, чтобы это была иллюзия… Но ведь это — правда, Какаши-сенсей.» Хината. Её голос. Но искажённый. Глубже. Тяжелее. Как будто звучал из-под воды… или из могилы. Он зажмурился, как будто мог выгнать её этим. — Ты… не она. «Разве? А кто тогда я, Какаши? Я — всего лишь отражение твоей слабости. Твоей вины. Твоей… нежности. Твоего желания. Твоей любви. Твоей смерти.» — Заткнись! Голова взорвалась болью. Он рванулся, не в силах сдержаться. Цепи звякнули, впились в плоть. Из запястья хлынула кровь. Но иллюзия только усиливалась. Перед его глазами — мгновенно, как вспышка — встала она. Хината. Живая. Настоящая. Стоит перед ним, в форме АНБУ. Лицо — холодное. Рот — в тонкой усмешке. Взгляд — не узнающий. — Жалко, — говорит она. — Я думала, ты сильнее. И разворачивается. И уходит. Просто уходит. Он остался один. Вновь. Словно весь мир сомкнулся в точку, и эта точка — пустота. Какаши опустил голову. И, не в силах сдержать больше, прошептал: — Прости… Прости, что не спас. Прости, что любил. Прости, что не сказал. Прости, что жив. Он чувствовал, как лепестки снова поднимаются в горле. Больше. Тяжелее. С каждой минутой. Но он не умер. Пока ещё — нет.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Пять? День? Или вечность, стиснутая между ударами сердца? В темноте теряется само понятие времени. Её здесь не существует. Есть только боль, натянутые жилы, пульс под кожей и тяжёлое дыхание, которому с каждой минутой всё труднее выходить наружу. Тишина была липкой, густой — она обволакивала, как тряпка, набитая в рот, как грязная рука, давящая на горло. Она давила. Цепи грызли запястья, впиваясь в плоть точно в местах, где заканчивалась кожа и начиналась слабость. Он чувствовал, как она ползёт по телу — не физическая, нет, — внутренняя. Та, что ломает сильных, когда боль становится привычкой. Голова гудела. Не просто болела, нет. Гудела — будто в черепе завели мотор, вибрации которого откликались в глазах, висках, горле. Он не кричал. Он никогда не кричал. Но с каждым вдохом в животе зарождалась дрожь, плотная, тяжёлая, низкая — как у зверя перед тем, как он сдохнет. И тут… Дверь. Скрежет. Противный. Грубый. Железо по железу, словно сдирали кожу с самой стены. Глухие шаги. Тяжёлые. Уверенные. Не торопясь. Как будто тот, кто входил, наслаждался моментом. Как хищник перед медленным поеданием. Какаши приподнял голову. Резкий свет врезался в глаза. Техника — лампа, направленная прямо в лицо. Он зажмурился, но тут же — удар. Локоть. Чёткий, короткий, в самое дно живота. Воздух вылетел из лёгких, как удар молота по кузнечному меху. Тело инстинктивно скрутилось, но цепи не дали ни сантиметра свободы. Он повис. Не на силе — на обрубках воли. Изо рта сорвался глухой хрип. Никакого стонов. Только внутренний крик, заткнутый собственными зубами. — Ну здравствуй, — голос. Мужской. Тихий. С налётом чего-то чужого, ползущего под кожей. — Молчишь. Ха. Верно. Гордый герой… Пёс Хокаге. Копирующий ниндзя. Великий. — Пауза. Затем — шёпотом: — А пахнешь, как дохлая шавка. Удар. Кулак. В челюсть. Звук был мерзкий — как будто что-то сломалось. Какаши не понял, зуб или нечто внутри. Лицо откинуло назад, в цепях хрустнуло плечо. Глаза затуманились. Он моргнул. Слюна смешалась с кровью. Мерзкий вкус — железо, гной, горечь. Он сглотнул. Заставил себя. Горло обожгло. Была бы чакра — он бы заживил это. А так… просто глотай боль. — Думаешь, она придёт? — голос рядом. Теплее. Громче. — Эта твоя сучка с глазами принцессы. Призрак. Девочка, что прячется за маской. Палач склонился к его уху. Дыхание было зловонным, как из подвала. — Думаешь, ты ей нужен? Смотри на себя. Сломанный. Висящий. Мокрый. Хрипящий. — Он резко отступил. Пауза. А затем… Нога. Прямо под рёбра. Со всего размаха. Что-то хрустнуло. На этот раз точно. Какаши выдохнул — и закашлялся. Цветы. Первый. Второй. Белые, хрупкие, уже с алыми краями. Они липли к губам. Один свалился на грудь. Другой — в пыль под ногами палача. — Что это?.. — удивлённый голос. — Ты умираешь? Уже? — Смех. Грубый, низкий. — О, я люблю, когда игрушки ломаются сами. Он подошёл ближе. Удар в живот. Ещё. По ногам. Снова в грудь — туда, где цветы только начинали распускаться. Он бил туда, куда нельзя. Он знал, что делает. — Скажи мне, где она. — Удар. — Скажи. — Удар. — Скажи, и я дам тебе отдохнуть. — Удар. — Скажи, и я позволю тебе умереть быстро. Какаши открыл один глаз. Левый. Тот, что всё ещё мог видеть. Он сплюнул кровь. Промахнулся — не в лицо палачу. В пол. Просто в пол. И выдохнул: — Пошёл… на… хуй. Удар в лицо. На этот раз — сапогом. Голова откинулась. Цепи натянулись. Кожа на запястьях треснула. Он дрожал. Не от страха. От злости. От стыда. От лихорадки. От проклятой бессилия. Палач встал. Плюнул ему под ноги. — Ты сдохнешь. Не геройски. Не быстро. Не красиво. — Наклонился, прошептал: — И она тебя не спасёт. Потому что ты никому не нужен. Следующие десять минут вылились в животную кашу боли, в липкое месиво из удара, страха, жжения и тошнотворного звона в ушах. Ни одной связной мысли. Ни одного логического якоря, за который можно было бы уцепиться. Только тело. Только кость, плоть и нерв. Удары шли — без пауз, без вопросов, без усталости. Сперва по рёбрам — коротко, чётко, будто проверяли, сколько ещё выдержит. Потом в живот — глубоко, с разворотом бедра, чтобы выдавить из него остатки воздуха, остатки достоинства. Кулаки. Сапоги. Твёрдые, чёткие. Он почувствовал, как что-то в нём двинулось — то ли кровь внутри брюшной полости, то ли один из органов сместился от силы удара. Потом — по лицу. Палки. Ток. Магический жгут, мерзко шипящий, будто живая тварь из чакры. Он вгрызался в грудь и проворачивался, как змея. Пахло палёной кожей. Он слышал, как его плоть шкворчит. Какаши не пытался бороться. Даже не потому, что не хотел. Потому что не мог. Ни одного свободного рычага, ни тени чакры. Всё, что у него было — мышцы, разбитые в пульсирующее месиво, да зубы, которые он стискивал до скрежета, чтобы не выдать слабость. Чтобы не сорвался стон. Хотя тело кричало. Оно выло, выгибалось, содрогалось в лихорадочных судорогах, будто в нём заживо распиливали нервы. Он пытался отстраниться от этого, уйти в себя, спрятаться — как когда-то на допросах в АНБУ. Разделить тело и разум. Уйти вглубь, остаться холодным. Но боль не отпускала. Она тянула его обратно, в реальность, в дерьмо, в пульсирующий мрак. Снова. И снова. Каждое прикосновение превращалось в глубокое оскорбление — не к телу, а к самой сущности. — Где она?! — рычал голос рядом, с каждым словом всё ближе к звериному рёву. — Где эта тварь в маске?! Где твоя девчонка, Пёс? Ответа не последовало. Только тяжёлое, влажное дыхание сквозь расколотые губы. Он плевал кровью себе на подбородок. Слова не было. Ни одного. Треск. Хруст. Один палец. Второй. Медленно, со смаком, с хрустом, будто ломали палочки от суши. Боль — точечная, резкая, словно иглу вставляли под ноготь. Плечо дёрнули — вывих. Он услышал это. Не боль, а звук. Глухой, влажный, мерзкий. Он не кричал. Он не имел права кричать. Он хрипел. Задыхался. Бился в цепях. Но не издавал ни звука, похожего на мольбу. Только урчание, сдавленные стоны — как у зверя, которого давят, но он всё ещё рвётся. Потом — тишина. Палач отошёл. Только лампа осталась. Светил в глаза, как в мясо. Какаши висел, мертво распластанный, как распятый наизнанку человек. Грудь тяжело поднималась, живот дёргался в такт боли, ноги подгибались. Он уже не висел — он подгнивал. Кровь текла медленно, лениво. Смешивалась с потом, грязью, плевками. Всё лицо было в крови. Ресницы — в корке. Изо рта — слюна, густая, почти чёрная. Он пытался вдохнуть — лёгкие не слушались. Где-то внизу живота — рвущаяся пульсация, сигнал отломанных сосудов. Но самое страшное — не это. Где-то глубоко внутри двигались лепестки. Он чувствовал их. Тварей. Цветы. Камелии. Каждый лепесток — как скальпель. Они врезались в слизистую, шкрябали рёбра изнутри. Он тонул. Не в крови. В любви. В её гнилой, непрожитой, изломанной форме. В той, что он никогда не осмелился назвать вслух. Он хотел закричать — не от боли, от ужаса. Потому что понял: умирать от Ханахаки — не романтично. Это мерзко. Грязно. Медленно. Ты не умираешь красиво. Ты задыхаешься в собственных чувствах. С цветами в трахее. С лепестками в бронхах. С любовью, которую никто не хотел. И тогда — в самый пик — она пришла. — Сенсей… вы в порядке? — Голос. Чистый. Нежный. Слишком живой. Он не должен был быть здесь. Не сейчас. Не в этой камере. Не в этой крови. Он вздрогнул всем телом. Словно кто-то ткнул ножом в сердце. Нет. Нет, чёрт тебя дери, только не ты. Не сейчас. Но она уже была в голове. Мягкие тени. Воспоминания. Вспышки. Хината. Лежит рядом в госпитале. Хината — за спиной. Хината — тёплая. Смеющаяся. Шепчущая его имя в полутьме, там, где им нельзя было говорить слишком громко. Он видел её. Яснее, чем видел этот бетон. Это дерьмо. Эту цепь. Эту смерть. Он изогнулся. Не чтобы сбежать. Не чтобы вырваться. Он пытался сдержать крик. Не от боли. От любви. От желания. От бессилия. Слёзы жгли глаза. Стыд. Ярость. Чувство. Проклятое чувство. Он всхлипывал. Тихо. Глухо. Сломанно. Это не был голос мужчины. Не был голос шиноби. Это был звук человека, которого сломали. Который потерял всё. Его рвало. Кровью. Снова. Снова. И в каждой капле — лепесток.

***

Он больше не знал, где кончается реальность и начинается бред. Границы стирались, как кожа под ржавыми кандалами. В этом зловонном, пропитанном пылью, кровью и старой смертью подвале всё текло и разлагалось: кровь — из потрескавшихся губ, гной — из ссадин, чувства — из сердца, разжёванного, будто сырое мясо. Он висел, не дышал — капал. С сочащимися пальцами, с пульсирующей дрожью, которая шла от поджилок до челюсти. Ни одного крика. Ни одного слова. Только влажное хрипение, хруст в груди и колебание в горле — лепестки, блядь, снова. Он не заметил, когда началось. Может быть, уже давно. Может, секунду назад. В этой вонючей, вязкой тишине, как капля пота по шее, родился шёпот. — Сенсей… Он вздрогнул всем телом. Мгновенно. Судорожно. Сердце дернулось, как от удара изнутри. Лепестки — эти проклятые, вонючие, тошнотворные цветы — всколыхнулись в лёгких, как личинки в мертвечине. Он не открыл глаз. Не сразу. Он боялся. Не пыток. Не боли. Её. Потому что если она здесь — это значит, он уже сдох. Но голос звучал снова. Тише. Ближе. У самого уха. Горячий. Женский. Узнаваемый до отвращения. — Почему ты не сказал мне? Он открыл глаза. Медленно. И мгновение спустя — его дыхание остановилось. Перед ним стояла она. Хината. Но не та, с которой он стоял в бою, не маска, не АНБУ. А живая. Из его воспоминаний. Из его сна, где они были вдвоём, где она смеялась, тянула к нему руку, где на её лице был свет, которого он никогда не заслуживал. В простом платье. Без маски. Волосы рассыпались по плечам, глаза — слишком яркие, слишком настоящие. Слишком правильные. Он моргнул. Несколько раз. Кашлянул — в кровь. Нет. Нет, сука. Этого не может быть. Он знал иллюзии. Они не пахнут кожей. Они не двигаются так плавно. Они не делают больнее, чем правда. А эта — делала. Она подошла ближе. Присела перед ним. Провела пальцами по его щеке. И он с трудом сдержался, чтобы не закричать. Не от страха. От боли. От желания. От нежности, которой он не имел права ощущать. Её пальцы — реальные. Тепло — настоящее. Взгляд — узнающий. А он — висящий в цепях, в крови, в цветах, в собственной позорной слабости. — Я искала тебя, — прошептала она. — Но ты… оттолкнул меня. — Это… — он задыхался. Голос сорвался, хрипел. — Это не… ты. — Почему? — её голос стал тише, но грубее. С хрипотцой. — Боишься, что я увижу, какой ты на самом деле? Что-то дрогнуло. Мир, иллюзия, дыхание — всё сломалось, распалось на швы. Она поднялась. И лицо изменилось. Мгновенно. Мягкость — ушла. Осталась холодная, сука, усмешка. Словно надела другую кожу. — Бесполезный. — Сломанный. — Мёртвый внутри. — Ты правда думал, что я смогу тебя полюбить? — хохотнула. — Посмотри на себя. Ты не мужчина. Ты падаль. Пёс на цепи. Никчёмная легенда, которую сожрали собственные чувства. Какаши сжал зубы. До хруста. До боли в челюсти. Кровь из треснувшего уголка рта стекала, и он не вытер её. Он смотрел. В эти глаза. В эти лживые, прекрасные, ненавидимые глаза. Он знал. Это не она. Но сердце — не слушалось. — Ты не мой герой, Какаши, — холодно сказала она. — Ты — ошибка. Неудачный эксперимент. Шиноби, который думал, что способен любить, но даже это у тебя — выродилось в болезнь. Цветочки, да? Какая жалость. Она подошла ближе. Вдавила ноготь в его щеку. Он не дернулся. Плевал. Пусть режет. — Даже твоя любовь — жалкая. Ты её прятал. Задыхался в ней. И что? Хочешь сдохнуть в одиночестве, с этими нежными лепестками в глотке? Романтично, сука. Он взорвался. Внутри. Дёрнулся, как зверь. Рванул цепи. Мышцы напряглись. Хруст. Боль. Ад. Его рвёт. Прямо на пол. На собственные ноги. На кровавую жижу, в которой плавает мокрый, алый лепесток. Он поднимает голову. Дышит. Сквозь кровь. Сквозь злость. И хрипит ей в лицо: — Даже если ты — моё личное проклятие… даже если ты — часть этой ублюдочной ловушки… ты не она. Никогда ею не была. И не станешь. Хината — ложная Хината — улыбается. Но в этой улыбке дрожит страх. Ложь дала трещину. И она — исчезает. Просто гаснет. Как проекция. Как дым. Он остаётся. Один. В темноте. В крови, в собственной блевотине, в лепестках. Но живой. И злой. С яростью под кожей. С мыслью, острой, как лезвие: Я найду их. Я найду её. И я сделаю так, чтобы они больше никогда не думали, что Какаши Хатаке можно сломать.