Снежный заячий поцелуй

Зима в этом богом забытом селе всегда была ледяной, пронизывающей, с хрустким настом снега под ногами и ветром, который будто нарочно залетал за воротник, заставляя человека поёживаться и сильнее кутается в шарф. Антон, сунув руки в карманы, шёл домой, стараясь не смотреть по сторонам. Он давно выучил это правило: если идёшь один вечером, лучше не поднимать голову, не задерживаться и не привлекать внимания. Снег медленно падал с неба, кружа в воздухе белыми хлопьями. Улицы казались пустыми, только где-то вдалеке лаяли собаки, эхом разнося свой лай по тёмным дворам. Антон втянул голову в плечи, скользнул взглядом по редким окнам, из которых лился тусклый свет, и прибавил шагу. День выдался поганым. Но не из-за учёбы. Всё дело было в одном человеке. Ромке. В Главном хулигане класса, который вечно ошивался рядом с Полиной, как будто она принадлежала ему по праву. Сегодня он вообще не отходил от неё, строил ей сальные улыбки, бросался глупыми фразами, которые, кажется, вообще не производили на неё впечатления. Но Антона бесило не это. Его бесило то, что он ревнует. Он пытался этого не показывать, пытался убедить себя, что ему плевать. Но внутри всё кипело от злости и какой-то странной, липкой зависти. И вот теперь он шёл домой, замёрзший, раздражённый, мечтая о том, чтобы наконец добраться до своей комнаты и просто закопаться в одеяло. Но судьба решила подкинуть ему сюрприз. Чья-то рука резко схватила его за воротник и дёрнула назад. Антон вздрогнул, споткнулся, чуть не упал, но вовремя выровнял шаг и резко обернулся. — Слышь, очкастый, — голос был хриплым, с насмешливой интонацией, но в нём читалась явная угроза. Перед ним стоял Рома. В своей неизменной тёплой куртке, с засунутой в карман одной рукой, а другой ловко крутя бабочку. Лезвие сверкало в свете редких фонарей, выписывая в воздухе плавные, отточенные движения. — Ты чё, не понял, да? — продолжил он, ухмыляясь. — Не лезь к ней. Антон замер, глядя на него исподлобья. — К кому? Рома насмешливо фыркнул, прищурившись. — Не прикидывайся дебилом. Полина. Антон сжал губы. Он мог бы сказать, что не лезет. Что Полина его вообще не интересует. Но что-то внутри него сжалось от раздражения. — Я к ней не лезу, — тихо ответил он, но голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Рома чуть склонил голову набок, рассматривая его, будто пытался прочитать что-то по его лицу. — Ну и правильно, — протянул он, ухмыляясь. — А то, очкарик, ты, конечно, умный, но по ебалу можешь получить так же, как все. Антон не моргнул. Не отвёл взгляда. Просто смотрел на него, сжимая кулаки в карманах. — Угрожаешь? — Констатирую. Рома уже собирался развернуться, чтобы уйти, убедившись, что сказал всё, что хотел. Его самодовольная ухмылка мелькнула в свете фонаря, а бабочка в его руке сделала ещё один плавный поворот, прежде чем он сунул её обратно в карман. — Ну вот и порешали, Тоха, — бросил он через плечо, отступая на шаг назад. Но, едва он сделал этот шаг, его нога скользнула по предательски гладкому насту. Лёд. Ромка даже не успел выругаться. Резкий рывок, потеря равновесия — и он летит вперёд, не в силах схватиться за что-то, чтобы остановить это падение. Антон только успел распахнуть глаза. Ромка врезается в него с силой, от неожиданности сбивая с ног. Всё смешивается в одно сплошное мельтешение: морозный воздух, снежная крошка, влажная ткань куртки под пальцами. Антон падает спиной в снег, но даже не успевает почувствовать холод, потому что сверху на него наваливается что-то горячее, тёплое, тяжёлое. Лицо Ромы. Губы этого мерзкого хулигана. И мир на секунду останавливается. Он сначала даже не понял, что произошло. А потом осознание накрыло его с головой. Дыхание гопника пахло сигаретами (видимо, тот только недавно закурил сигарету где-нибудь за углом), и чем-то сладковатым, может, жвачкой или мятным леденцом, и это странное сочетание почему-то кружило голову. Губы были обветренными, чуть шершавыми, но от этого только более… настоящими. Антон почувствовал, как его сердце глухо ударилось о рёбра. Как его тело пронзил нарастающий холод, который появился не из-за снега в области капюшона его куртки. Рома не отстранился сразу. Их губы на мгновение прижались крепче, неосознанно, рефлекторно. Антон не знал, кто первый пошевелился, но его губы чуть разомкнулись, а Рома, кажется, тоже едва заметно двинулся вперёд, как будто… Как будто он сам не против. Как будто он на долю секунды забыл, что целуется не с Полиной, а с белым неудачником. Что происходит? Какого хрена… Антон пытался понять, что сейчас случилось, но его мысли разлетались, как осколки разбитого стекла. Всё было слишком быстро, слишком неправильно. Он должен был оттолкнуть его. Должен был закричать, вскочить, вытереть губы рукавом и заклеймить Рому за этот позорный момент. Ему нравится Полина. Ему не может нравиться это. Но ему… Чёрт. Губы Ромы тёплые. Рома прижимается к нему, случайно — или не случайно? — сильнее, и у Антона по спине пробегает судорожный холодок, а в груди разливается что-то жгучее, тягучее, неприятно приятное. Это неправильно. Но почему это так хорошо? Почему у него подкосились колени, почему его сердце колотится, как будто его застали за чем-то запретным? Почему он не хочет отстраняться? Блять. Это ошибка. Из-за которой ему будет стыдно приходить в школу и смотреть на этого мерзавца, который как обычно будет вертеться около скрипачки. Но он жадно ловит этот момент. Потому что, чёрт возьми, он не может вспомнить, чтобы когда-то его целовали так. И чтобы он сам так сильно этого хотел. Но затем жестокая реальность их настигла. Рома резко встал, будто его ударило током. Он пошатнулся, чуть не упал снова, но тут же выпрямился, дёргая головой, как будто хотел избавиться от всего этого — от мысли, от ощущения, от прикосновения. — Фу, блять! — вырвалось у него с отвращением, и он резко провёл тыльной стороной ладони по губам, будто пытаясь стереть этот момент с лица, выжечь его, выцарапать. Губы горели. Будто этот грёбаный поцелуй оставил на них ожог. — Ебать мерзость… — Рома сплюнул в снег, сжимая кулаки. Его трясло — от холода, от злости, от чего-то ещё, чего он не мог объяснить. Он даже не смотрел на Антона, который всё ещё сидел в снегу, ошеломлённый, покрасневший, с тяжёлым, сбитым дыханием. Рома чувствовал, как всё внутри него выворачивается наизнанку. Это было отвратительно. Это было неправильно. Он дёрнулся было прочь, но всё равно задержался на секунду, облизнул губы, сам того не замечая, и ещё раз скривился. — Я не педик, понял?! — рявкнул он так, будто пытался убедить не только Антона, но и себя самого. — И только попробуй хоть кому-то пиздануть об этом! — со злостью рявкнул хулиган И только после этого он, наконец, резко развернулся и ушёл, почти бегом, оставляя за собой только следы в снегу и проклятия, которые он шептал себе под нос. Антон остался сидеть. В его голове была пустота. Он медленно провёл пальцами по губам. На них всё ещё ощущался чужой привкус.

***

Следующий день начался, как обычно, но ощущался совершенно иначе. Антон сидел за своей партой, но даже не притворялся, что слушает учителя. В руках у него был карандаш, но он так и не сделал ни одной пометки в тетради — просто вертел его между пальцами, вперив взгляд в бумагу, но ничего не видя. Мысли были где-то далеко. Точнее, не где-то, а у кого-то. Рома. Его губы. Антон моргнул, пытаясь прогнать воспоминание, но оно прочно засело в голове. Губы Ромы были горячими, чуть шершавыми, с привкусом сигарет и чего-то сладкого. Запах — тёплый, резкий, с нотками дешёвой туалетной воды, но почему-то до безумия приятный. Вес тела, жар его дыхания, секундная нерешительность, которую Антон успел уловить… Чёрт. Он поцеловался с Ромой. Нет, неправильно. Рома поцеловал его. Тоже неправильно. Ромка упал на него. Это было случайно. Это ничего не значит. Но почему тогда у него до сих пор горят губы? Почему сердце стучит, стоит только вспомнить этот момент? — Антон, ты меня слышишь? Он вздрогнул. Учительница смотрела на него с лёгким раздражением. Вокруг послышался тихий смешок. — Эм… да, — пробормотал он, чувствуя, как его щеки заливает жаром. — Тогда повтори, что я только что сказала. Он замешкался. По классу пробежала волна ещё более громких смешков. Больше всего от Катьки Смирновой — Садись, Антон, будь внимательнее, — вздохнула учительница и продолжила урок. Антон склонился над тетрадью, изо всех сил пытаясь выглядеть так, будто погружён в учёбу. Но его взгляд всё равно непроизвольно скользнул в противоположную сторону. Рома сидел через несколько парт, откинувшись назад, болтая ручкой в руке. На первый взгляд казалось, что он не обращает на Антона никакого внимания. Но стоило Антону задержаться на нём взглядом дольше секунды, как Рома чуть повернул голову в его сторону. Их взгляды встретились. Антон не успел сообразить, что делать. Ромка смотрел на него… странно. Не ухмылялся, не бросал презрительный взгляд, не играл бровью. Не смотрел на Полину. Не разговаривал со своим товарищем Бяшей (Игорем) Просто смотрел. А потом медленно, почти незаметно, усмехнулся — не так, как обычно. Не самодовольно, не злобно. Скорее… задумчиво. Антон тут же отвёл взгляд, но ощущение этого взгляда не прошло. Оно будто осталось с ним, припечатывая его к месту. И тогда он заметил записку. Скомканный клочок бумаги, который только что бесшумно приземлился на его тетрадь. Антон медленно развернул её, даже не дыша. «Встретимся за школой на перемене, очкастый.» Жар мгновенно хлынул в его лицо. Он перечитал записку ещё раз. Потом ещё. И ещё. Сердце колотилось так громко, что казалось, его могли услышать окружающие. Его взгляд снова дёрнулся в сторону Ромы. Тот уже не смотрел на него. Просто сидел, подперев подбородок рукой, лениво скребя ручкой по бумаге. Как будто ничего не произошло. Как будто он даже не знал, о чём эта записка. Но Антон знал. И он знал, что пойдёт.